На коне бледном - Энди Марино

class="p1">Он смотрит на нож, разглядывает расчлененный каркас кровати. Они будто бы выросли, стремясь к небу, как сорняк, предоставленный самому себе. Как исказившаяся банка была словно заражена каким-то органическим цветением, так и через все ДНК скульптуры проходит ощущение пластичности. «Бессонница» укоренилась на Хребте.

– Я здесь ни при чем, – отрезает он.

Бестелесный голос Джейми-Линн по-прежнему отдается эхом в голове.

Сначала водопад. Затем конь. Затем жизнь грядущего мира.

Он смотрит поверх опущенной головы Круппа.

– Ты в порядке?

– Разумеется, нет. – Она цепляется за ручку двери и на миг замолкает. – Я убила эту женщину.

Ларк сглатывает:

– Джейми-Линн. – Ее имя, соскользнувшее с губ, заставляет его снова вспомнить о вечеринке, состоявшейся после ее тяжелых родов, напоминает, как они одновременно рванулись к картофельному салату, наперегонки пытаясь ухватить большую пластиковую ложку. Вот Джейми-Линн отталкивает его – словно они играют в бейсбол. Они смеются, словно снова стали детьми.

– Мне очень жаль, Ларк.

– Это была не твоя вина. Мы все ее видели.

Слышали.

– Все было кончено еще до того, как мы туда добрались, – продолжает он.

Кто-то должен сказать Терри, – думает он. – Твои дочери мертвы. Джейми-Линн тоже.

– Все это на моей совести, – шепчет он, чувствуя, как на плечи обрушивается тяжесть произошедшего. Все эти смерти, пожары, дети, уставившиеся в витрины на Мейн-стрит. Салли, бегущая в никуда. Скульптура за окном как будто чуть вздрагивает, словно подтверждая его слова. И эта фигура кажется одновременно чем-то чудовищным, огромным – и в то же время хрупким.

– Я нажала на газ, – говорит Аша. – Я переехала ее.

– Я бы застрелил ее, но едва мог двигаться.

– Я не могла ясно мыслить. – Она еще крепче стискивает ручку, не в силах открыть дверь. – Это… создание… было столь ужасно. Я хотела бы сказать, что сделала это из милосердия, но это было бы ужасным заблуждением. Однако это не было простым слепым животным страхом. Скорее нечто совершенно инстинктивное. Я никогда в жизни не чувствовала ничего подобного. Как будто у меня не было выбора. Как будто я не могла остановиться. – Она сверлит Ларка умоляющим взглядом. – Что я за человек?

– Очень хороший. – Ларк вспоминает, как ему в лицо брызнула горячая кровь, когда он опустил лезвие пилы. – Ты хороший человек, – вновь повторяет он. – Ты пришла сюда, чтобы помочь мне, хотя не должна была этого делать.

– Я поссорилась с Жюстин. – Аша открывает дверь. Внутрь врывается холодный воздух, сопровождаемый шумом водопада. – Я сказала правду, что хотела тебя видеть, но я тебе не сказала, что у нас в квартире царила довольно напряженная атмосфера. Это был хороший предлог уйти. – Она делает паузу. – Я не знаю, что сильнее повлияло на то, что я сюда приехала. Иногда я просто делаю что-то. Я нехороший человек, Ларк.

– Ты целый год, который был для меня потерян, убирала за мной всю ту пакость, что я творил, будучи полным мудаком.

– Все, что ты делал тогда, было достаточно легко исправить. Люди зациклены на себе, они помнят лишь то, что делали сами, да и вообще, всем тогда было хреново.

– Я разбил морду какому-то мужику возле «Максорли». Ты в курсе?

– Разумеется, в курсе. Я оплатила его больничный счет. И, насколько я помню, в итоге с ним все было в порядке. Кроме того, твоей карьере не сильно повредило то, что тебя какое-то время считали немного непредсказуемым. – Аша, все так же сидя возле распахнутой двери, смотрит на скульптуру. – А вот я только что сделала то, что не исправить.

– Это была самооборона.

– Как скажешь. – Она достает Псалтирь из бардачка. – Пошли?

Они медленно шагают бок о бок по тропинке, ведущей к лысому плато Хребта.

– У меня кое-кто был, – говорит он. – Около семи лет назад.

На самом деле он вообще не собирался об этом рассказывать, но ему кажется, что мозг словно переварился. Слишком долго Ларк был на ногах, испытал слишком много адреналиновых всплесков. И теперь он столь же откровенен, как и любой, кто, проснувшись в воскресенье утром, мучается похмельем и выбалтывает все свои секреты, выбрасывая признания в утренний воздух.

Аша откидывает ветку. На землю падают сухие сосновые иглы.

– О чем ты говоришь? Точнее, о ком?

– О женщине, на которой я чуть не женился.

Они выходят на лысый выступ. Облака над головой подсвечены восходящим, таким близким и в то же время не особо горячим солнцем. Ларк прикрывает глаза.

– Почему ты этого не сделал?

Впереди высится «Бессоница». За ней, по ту сторону пропасти, каскадами низвергается в ущелье водопад. Его грохот постепенно отдаляется, становится тише, словно шум распространяется, двигаясь по какой-то петле.

– Селеста, – говорит он. – Так ее звали. Мы встречались два года и уже даже собирались куда-нибудь переехать, начать жить вместе, оставить Бетси одну в нашем доме. Теоретически я был полностью согласен – но это было ровно до того момента, пока мы действительно не стали присматривать дом. Я понял, что не смогу этого сделать. Я не мог снова ее бросить.

– Ты говорил об этом с Бетси?

– Она сказала мне, что я могу уехать, что с ней все будет в порядке.

– Но ты этого не сделал.

– Нет. Я остался. Селеста ушла.

– Хм, – выдыхает Аша. Они перебираются через камни, и Ларк чувствует, как они приближаются к границе того, что излучает «Бессонница». Воздух здесь гуще, еще один шаг – и они окажутся внутри воздушного пузыря, созданного скульптурой.

Он вытягивает руку, заставляя Ашу остановиться, и внимательно прислушивается. В этот миг ему кажется, что шум воды, отчетливый и отстраненный, буквально пролетает над древним заповедником, простирающимся по ту сторону пропасти на тысячу акров. Его движение образует не петлю, а скорее какой-то стремительный поток, похожий на описывающую круг линию на дисплее радара. Вот луч радара попадает точно в точку напротив Хребта далеко за насыпью, и водопад на мгновение замолкает. Но затем, достигнув самой дальней точки, он вновь возвращается. Шум становится громче. Надвигается странное кинетическое давление, как будто сейчас они обрушатся с вершины американских горок или их затопит мощной приливной волной. Ларк и Аша смотрят друг на друга. Она задерживает дыхание. Оглушительный шум надвигается на них и

все превращается в какое-то подобие

кристалла, и весь мир распадается на аккуратные дольки, как акула Херста под стеклянным куполом. Пусть Ларк и был готов к этому

удару,

ему трудно сосредоточиться,

мысли

сами собой путаются в голове. Он

словно замирает в этом пустом пузырьке времени, ожидая целую вечность, когда стабилизируется колебание чаш между всем, что он потерял, и всем, что он приобрел