Эвелина, или История вступления юной леди в свет - Фанни Берни

без чувств к моим ногам. Пояснения, сударыня, были бы для вас излишни, а для меня –  мучительны. Ради нас обоих я буду краток. Очнувшись, моя мать раскрыла мне все подробности своей жизни, которые, как она надеялась, никто никогда не узнает. Увы! Вовсе не смерть разлучила ее с моим отцом! Лишь понятия чести связывали их, и он сам оставил ее! Решение поселиться в Шотландии не было выбором матушки –  туда ее изгнали справедливо разгневанные родственники. Простите, сударыня, но я не в силах изъясняться более прямо!

Это горе было столь велико, что мой разум совершенно покинул меня; более недели я пролежал в бреду. Еще тяжелее пришлось моей бедной матери: она так жестоко страдала, так горько упрекала себя, что ради сохранения своей старой тайны подвергла меня опасности! Придя в себя, я чуть было снова не обезумел в ожидании новостей из Парижа. Возможно, письма с континента так сильно задержались из-за непопутных ветров, но я едва сдерживался, чтобы не бросить все и не поехать во Францию самому, чего бы мне это ни стоило! В конце концов пришло несколько писем сразу. Самого невыносимого, самого мучительного я избежал: я не стал отцеубийцей, он был жив. Мой друг писал, что, как только раны заживут, отец собирается отправиться в Англию, где моя несчастная сестра будет жить со своей тетей.

С этими новостями я испытал некоторое облегчение и немедленно задумал отправиться в Лондон, рассказать им всю свою ужасную историю и убедить моего разгневанного родителя, что ему больше нечего беспокоиться из-за неудачного выбора своей дочери. Матушка согласилась и написала письмо как свидетельство правдивости моих слов. Как только я, хоть и с трудом, смог себе это позволить, я отправился в Лондон на перекладных, стараясь тратить как можно меньше. Я подыскал себе темное жилище –  мне не нужно говорить вам, сударыня, где –  и столовался с хозяевами дома.

Здесь я чах неделю за неделей в тщетной надежде на прибытие… моей семьи. Вскоре я понял, что в ослеплении поступил неосмотрительно, так поспешно покинув Шотландию. Отцу снова стало хуже. Я в тревоге ждал его уже целых шесть недель, когда мой друг написал мне, что поездка все еще откладывается.

К тому времени мои средства почти совсем истощились, и я был вынужден скрепя сердце попросить помощи у матери, чтобы вернуться в Шотландию. Ах, сударыня! Ответ был написан не ее рукой, а рукой ее давней компаньонки. В письме говорилось, что матушка внезапно заболела горячкой и… скончалась!

Я видел вашу невероятную способность сочувствовать, которую вы столь благородно продемонстрировали, и это подсказывает мне, что нет нужды описывать все муки человека, перенесшего столько горестей.

В письмо было вложено и другое –  к близкому родственнику, которое моя умирающая мать написала с большим трудом. В этом втором письме с глубочайшей материнской нежностью она описывала мое жалкое положение и умоляла его посодействовать мне в поиске какого-нибудь занятия. Но я был настолько сокрушен, что прошло две недели, прежде чем мне хватило смелости и силы духа, чтобы попытаться отнести его адресату. Нужда побудила меня решиться на этот шаг. Чтобы пойти к этому родственнику в пристойном виде, я заставил себя облачиться в траур. Тогда, наконец, я отправился по указанному адресу.

Мне сообщили, что человека этого не было в городе.

Я был в отчаянии. Гордость моя, непоколебимая прежде перед всеми невзгодами, пошатнулась. Я решил просить о поддержке своего друга, чью помощь я тысячу раз отвергал. Однако, сударыня, это невероятно трудно –  отказаться от своих главных принципов (или предубеждений –  назовите их, как хотите)! Поэтому я медлил еще неделю, прежде чем решился отправить письмо, в котором содержался смертный приговор моей независимости.

В конце концов, когда у меня остался последний шиллинг, когда хозяева дома стали обращаться со мной надменно и пренебрежительно, когда я едва не умирал от голода, я запечатал роковое послание и с тяжелым сердцем спустился, чтобы отнести его на почту. Но мистер Брэнгтон и его сын не позволили мне спокойно пройти через магазин. Они оскорбляли и унижали меня, они угрожали мне тюрьмой, если я немедленно не заплачу. Уязвленный до глубины души, я попросил у них подождать всего один день и вырвался от них в состоянии такого отчаянии, которое не в силах описать!

Я посчитал, что письмо теперь будет получено слишком поздно и потому не спасет меня от бесчестья. Я разорвал его на тысячу кусочков и едва смог удержаться от того, чтобы немедленно и бесславно не наложить на себя руки.

Пребывая в замешательстве и отчаянии, я задумал ужасное: я решил стать разбойником. Я вернулся на квартиру и собрал всю одежду, с какой мог расстаться. Немедленно продав ее, я приобрел пистолеты, порох и пули. Надеюсь, вы поверите мне, если я священно поклянусь, что моим единственным намерением было лишь пугать путешественников, на которых я напал бы с этим опасным оружием. Зарядить я его планировал лишь с целью (признаю, с жуткой целью!) защититься от постыдной смерти, если меня поймают. Я хотел лишь добыть достаточно денег, чтобы заплатить мистеру Брэнгтону и уехать в Шотландию. Из газет я собирался узнать имена своих жертв и впоследствии тайно возместить им все украденное.

Однако, сударыня, любое злодейство было мне в новинку. Смятение мое было столь велико, что я едва мог идти, хотя Брэнгтоны этого и не заметили, когда я прошел через магазин.

Здесь я остановлюсь. Что было дальше, вы знаете лучше меня. Время никогда не изгладит из моей памяти тот момент, когда я готовился к самоубийству или к тому, чтобы стать разбойником, а вы вбежали в комнату и остановили меня! О, это был поистине ужасный момент! Сама Рука Провидения, казалось, вмешалась, встала между мной и бесконечностью. Я принял вас за ангела! Я думал, что вы спустились с Небес! Я никогда прежде не видел создания столь неземного! Удивительно ли, что в моем смятенном состоянии вы показались мне слишком прекрасной для смертной девушки?

А теперь, сударыня, справившись с трудной задачей, написав это письмо, я должен приступить к еще одной. Преисполненный благодарности, я обещаю вам, что ваши доброта и щедрость не пропали зря. Вы открыли мне глаза: я был ведом ложной гордостью. Гордостью, из-за которой я отказывался от помощи друга и из-за которой был вынужден умолять о ней у вас –  у незнакомки! –  чуть было не повергнув вас в такое же отчаяние! И все же – о! –  через какую внутреннюю борьбу мне пришлось