Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

— Давай, отец.

Егор Кузьмич как-то боком подковылял к пашне, наклонился и опустил зерно во взрыхленную землю. А люди уже окружили его, шумели, говорили вразнобой, подбадривали.

— Раз Егор Кузьмич сев открыл — урожай будет.

— Егор Кузьмич знает.

— Тепло началось, всходы появятся, веселее жизнь будет.

— А рука с ногой отойдут…

— Не унывай, Егор Кузьмич, пойдет нога.

Егор Кузьмич кивал всем и повторял:

— Пойдет, пойдет. Чо обо мне… Лишь бы у вас дело ладно было.

Первый луч солнца вырвался из-за леса, полоснул по заречной стороне, по скалам, скользнул по широкой бороде Егора Кузьмича, по его крупному лицу, задержался на горбинке носа, остановился у краешка глаза.

Егор Кузьмич, жмурясь и радуясь солнцу, весне, севу, шел к меже и разбрасывал по земле зерна, и виделась ему жизнь вечной, как эта земля.

МОЙ ДЕДУШКА

Рассказ

Радуга опустилась за домик на крутояре и пила из реки. А дальше, по отлогому в рытвинах склону, наговаривая и шумя, крутясь и прыгая с откоса, неслись мутные ручьи. Лес умылся дочиста, на нем ни пылинки, а оставшиеся капли дождя поблескивали в лучах выглянувшего солнца и казались хрустальным бисером, рассыпанным по кустам и деревьям. Косая полоса дождя ушла за деревню, и теперь его потоки обрушились на гороховое поле.

Держа в одной руке стоптанные обутки, сшитые дедушкой, в другой — новый суконный пиджак, купленный им же, а теперь вымокший и вымазанный грязью, брел я с полными глазами слез, босыми ногами по лужам, не зная, как оправдаться перед дедом, хотя знал, что он и ругать-то меня совсем не станет.

Маму свою я не помню. Скосил ее тиф, волной прошедший по нашим местам и смывший половину жителей деревни. Отец погиб на третьем году войны, и теперь дедушка для меня — и отец, и мать. Жалеет он меня. Говорит, что я молока материнского не успел наесться досыта. Может, оно и хуже, что жалеет. Но я люблю дедушку, и ослушаться его мне не хочется. Все в деревне уважают дедушку, и у нас все время народ. А когда нет дедушки дома, люди идут в колхозную конюховку: дедушка после войны и шорник, и конюх, и чеботарь.

Женщины несут ему — кто валенки подшить, кто обутки, кто сапоги подправить…

Бывало, колхозной работы невпроворот, к утру три хомута да несколько седелок починить надо, а тут приходит тетка Агафья, у которой детишек семеро и мужа на войне убили, и приносит две пары валенок подшить.

— Утром ребятам в школу не в чем идти, — говорит. — Уж выручи, дедушка Степан.

Дедушка хмурится, кивает в угол, на хомуты и седелки показывает, говорит степенно, вежливо, чтобы не обидеть тетку Агафью.

— Бот к утру надо сделать, а то лошади на работу не выйдут.

Тетка Агафья морщится, шмыгает острым носиком, нижняя губа у нее подергивается, на темных глазах слезы выступают.

— Оставляй, — говорит задумчиво дедушка.

«Куда вас денешь горемык, — думает. — Эх, война!..»

Губа тетки Агафьи дрожать перестает, она радостно глядит на дедушку.

— Спасибо большущее, дедушка Степан. Если бы не ты — голопятом ходили. Не знаю, как и отблагодарю.

— Ладно, — отмахивается дедушка. — Ничего не надо.

Тетка Агафья, довольная, уходит. И еще придут женщины две или три, дедушка и у них возьмет, и станет сидеть всю ночь напролет, починит хомуты, седелки и тетке Агафье валенки подошьет.

А утром раньше всех придет дедушка Тимофей, который всю войну был председателем нашего колхоза. И начнут они с моим дедушкой говорить, как с японцами воевали, с германцами, с Деникиным.

Дедушке Тимофею хорошо: плечи у него широкие, он сильный был, три креста у него. А мой дедушка тонкий и роста небольшого, и силы у него немного, и крестов он не мог заслужить.

У дедушки Тимофея руки большие, заскорузлые, узловатые, пальцы толстые, а вот не умеет он хомуты и седелки чинить. А у моего дедушки руки маленькие, пальцы короткие, на ладонях трещинки и, от того, что он все время дратву тянет, — вмятинки. Когда он закуривает, табачок просыпается в эти трещинки и вмятинки, и от рук им долго и приятно пахнет.

Потом они оба высокое начальство бранят, что колхозу мало внимания уделяют, моего отца и других убитых вспоминают и Гитлера ругают.

Так поговорят немножко, покурят, и дедушка Тимофей поедет на работу, а мой дедушка за свое дело — сбрую ремонтировать, а после обувь чинить жителям нашей деревни.

Это зимой…

А сейчас, летом, — работы еще больше.

И дедушка вырвался из конюховки первый раз, баню он топит сегодня. Дом наш на отшибе от деревни, на крутояре, а рядом, в низине, огород, земля черная, плодородная. Сзади дома лес сосновый, спереди — река, а в садике перед окнами растет большущий кедр, нынче на нем шишек много. Сбоку, ближе к лесу, банька наша, дымок из нее ниточкой вьется, уже протапливается. Сначала вымоюсь я, дедушка спинку мне потрет мочалкой свеженькой, от нее еще рекой пахнет, там она мокла, прежде чем в баньку попасть. Потом слезу с полка и таз с холодной водой рядом поставлю, а дедушка плеснет в каменку ковшик воды, зашипит там чугун раскаленный, и паром дохнет каменка, клубы его толкнутся в двери, откроют их, свежий воздух ворвется, мне дышать приятнее. Дедушка закроет двери на крючок, снова плеснет в каменку, раз, два, три — в баньке ничего не видно — сизо. Дедушка наденет вачиги, шапку, чтобы не жгло уши и пальцы, залезет на полок и начинает париться. Я макну голову в холодную воду, слезу в угол под полок, уходить из баньки мне не хочется. А дедушка вверху хоть бы что, он кряхтит и парится, по бане расплывается запах смородины. У дедушки сегодня праздник, так как его отпустили в баню, по праздникам он парится веником из смородинника, ароматно и приятно в бане. А дедушка еще плеснет в каменку, но уже не парится, положит веник под голову и лежит греется, ноги к потолку поднял, ему надо греться: у него простуда, от двух войн осталась. У дедушки Тимофея кресты да ранения, а у моего дедушки — простуда. Потом он смоет прилипшие к телу листочки смородинника теплой водичкой, меня обкатит такой же, и мы пойдем в избу, поставим самовар и станем чай пить с малиной. Дедушка начнет мне рассказывать про Порт-Артур, про царских генералов, изменниками называть их станет; интересно слушать и хорошо мне