Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Бабушка, как моя кофта? Примерила?

— Собираюсь. Не за кофту страшусь, за себя в зеркале. — Старуха накинула на плечи платок, сразу поменяв себя под платком, в иную вводя себя роль по жизни. Пристарилась, прибеднилась, обыкновенной местной старухой стала. — Я с тобой. Дела буду тебе сдавать, хозяйка. До рублика чтобы. Сумку с завтраком прихватить?

— Термос с кофе, пожалуй.

— Чай, чай у нас пьют, хозяюшка. Или квасок. Или еще морс морошковый. Пошли, что ли? Вадим, ключи от дома на тумбочке в прихожей. Кмициц свои ходы-выходы знает. Если выпить надумаете, то загляните в холодильник или в буфет. Хозяйничайте, одним словом.

— Как моя охрана при вас? Не лезут не в свои дела?

— Пай-мальчики. Им и нравится быть пай-мальчиками. Разбойники, если молоды, как воск. Могут и честными стать, и грабителями. Какими лепить их станут. Здесь, вам следуя, ваши парни нимбы носят. Спасители, законопослушники. Наши крали в них повлюблялись.

— А они у меня и вообще не разбойники. Время разбойное, если вдуматься.

— Вот я и говорю. Воск. Иное подует что, они иными станут. Разбойник станет монахом, отшельником, пчеловодом или охранителем природы. Воск, воск. Но время пока разбойное. Пошли, хозяюшка.

Ядвига Казимировна укуталась в платок, подхватила сумку, пошла к выходу, себя готовя для улицы. А там, едва распахнулась дверь, ветер объявился, северный. Там, на улице, нетепло было, с ночи от дождя просыхали деревья. Там, на булыжниках, лужи рябили от ветра. Места суровые тут были, хоть и в лето вошли.

Вадим с порога смотрел, как две женщины, удаляясь, переступали через лужи. Одна, не узнать было в сутулости под платком, была Данута, его жена. Другая, сутулясь в платке навстречу ветру, была ее бабушка, вроде как теща ему. Он же тут, на пороге этого дома с котом у ног, — он был своим, становился своим. Ветру этому из тайги — своим. Трехречию в близкой дали — своим. Кот признал, терся у ног.

6.

Юрий Симаков, едва женщины скрылись за углом, объявился на улице, издали помахал, как на флоте, давая отмашину. Мол, путь открыт. В руках его были банки с пивом, крупные банки, издали бахвалились золотом этикеток. Появился Симаков, отмахал сигнал свободного плавания, побежал, шлепая по лужам, спеша навстречу обряду. А как же, была свадьба, надо и опохмелиться. Не в смысле, что алкаши они, а в смысле, что таков обряд. В доме у Удальцова наверняка было все, а надо от себя принести, пивко это выставить и испить именно что вне дома, на улице, когда женщины куда-то уволоклись.

Подбежал, банки с треском отворил, одну сунул Удальцову, к другой сам припал. В пене губами утонул. Потом, отдышавшись, молвил радостно:

— Хорошо тут? Родина!

Но ветер строжал на этой Родине, порывался все куда-то и откуда-то. Суровый все же край. Вчера было тепло, сегодня стало на осень московскую походить ближе к зиме.

Юрий Симаков замерз, подался в дом. Спросил с порога:

— В дом-то можно?

— Входи. Почему спрашиваешь?

— Судьбу меняешь, Вадим Иванович. Я для той судьбы другом был. Это как одежда. Для рыбалки — одна, на работу — другая. Для визитов совсем уж не понять, какая. Человек в обряде живет.

— Ты просто друг, Юра. Так полагаю.

— На том и порешим, — заулыбался Симаков, руки вбил ладонь в ладонь, вступая в дом, сразу срезав путь к кухне, где много еще было чего от вчерашнего застолья, под салфетками всюду стояли блюда, тарелки, миски.

— Еда! Нашенская! Нигде так не изготовят, как во глубине России! Можно, хозяин?

— Наваливайся.

— Холодец вот углядел. Эх, дух какой! Чесночек себя кажет. А где, шеф, водочка фирменная?

— Тут все бутылки наши, Юра, с гарантией. Пей, не страшись.

— Надо же, стали на Руси водкой травиться! Но только не от нас, не от нас. Мы купцы добропорядочные.

— Пей, пей! — Удальцов налил другу, себе налил. Сошлись посреди просторной кухни, где русская печь громоздилась в углу, но хватало места и для печи с конфорками, но было тут место и для газовой плиты, да и два холодильника вольготно уместились, не утесняя большой стол.

— Богатый дом, если на наш взгляд, российский, — сказал Симаков.

— На наш советский, — поправил Удальцов. — А так, ничего особенного. Хозяйственные люди всего лишь. Дорого, что не раскулаченный дом. Через какие бури проскочил. Глухомань, за порогами.

— Тут места лагерные, самые что ни на есть. Соликамск один что значил со своим Усольлагом в бывшем монастыре.

— Трехреченск в ста верстах затаился, за порогами укрылся. Уберегся, как видишь.

— А еще через месяц, ну два, тут дожди пойдут, снег налетать начнет. — Симаков пригубил, пивом запил, запечалился — от мыслей ли, от этого ли напитка, вгоняющего в тоску, когда пиво на водку. — И за порог не шагнешь. Задует, заморосит. А на улице сразу грязь по щиколотки. Тротуары-то тут из досок. Куда себя деть? В трактир разве что? Тут и трактира-то приличного нет. Заглядывал. Пьеса какая-то из уездной жизни. Островский для купцов третьей гильдии. И ты, Вадим Удальцов, собираешься здесь осесть? В валенках начнешь щеголять? Не поверю. Сорвешься в столицу. Да и эта лесопилка не твоих размеров дело. Можно, конечно, поширить. Можно, можно. Я прикидывал, можно и мебельный цех поставить. Я прикидывал. Но и все, Вадим. А меня куда? А парней всех? И что мы станем делать в метель на девять месяцев? Детишек ковать? Согласен, дело. Но может и наскучить под вьюги вой.

— А сейчас мы чем заняты, Юра?

— Размах в жизни, Вадим Иванович. Все, что душе угодно, все в наших руках.

— Так ли уж угодна душе наша фирма?

— Не на вечные времена, зачем же. Капитал схватим, а там и в иные дела взойдем.

— Капитал уже схватили. Дальше куда?

— По ходу пьесы, как вы изволили говорить. По глоточку, а?

— Поехали для ясности.

Они выпили, подошли к окну и глянули в сад за окном, в синь лесную вдали. Одно углядели, одному порадовались глазами.

— С месяц, с пару месяцев выжить все же можно, — согласился Симаков, отхлебнув и запив. — Красота имеет место быть. Но чтобы на долгий срок, нет и нет. Страшусь холодов.

— Клавдия тебе баньку такую истопит, что жарко станет на всю зиму.

— Нет, я московского азарта человек. Да и вы, Вадим, ты, Вадим, здесь не усидишь.

— Пожалуй. Пока мне тут по сердцу, Юра. А пока — это фактор очень долговременный. Пока…