Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Вот пулю здесь схлопотал.

— Жену схлопотал. Юра.

— Тут не отнять, фактор везения явный.

— Не отнять. Вот этот дом теперь мой.

— У вас ли, Вадим Иванович, проблема с домами? Квартира в Москве, особняк под Москвой. Владения в Португалии. Где еще?

— На Родине я здесь, Юра.

— Это от усталости, Вадим. Фактор усталости это, когда такой человек начинает про Родину бундеть. Мы — человеки риска. Мы — как это!? — флибустьеры!

— Водка да пиво, а еще и пиво не нашенское — кем угодно станешь.

— Пошли на рынок, Вадим Иванович. Совсем забыл, тебя там ждет этот поджарый с рюкзаком. Возле Клавки примостился с корешками. Велел передать тебе, что будет целый день тебя ждать. А я запамятовал. Пошли.

— Что ж, пойдем. Клавдия златозубая окликнула, так?

— Водка с пивом свое дело знают.

— Ты ей пьяный не нужен. Ты ей как отец ее ребенка надобен, если согрешить решится. Не понял разве?

— Грех он грех и есть.

— Не скажи. Ладно, пошли на рынок. Глянем, каков тут привоз летом. — Удальцов наклонился, подхватил Кмицица, спросил у него:

— Можно мне отлучиться?

Кот от его водочного и пивного духа отвернул морду, но вырываться не стал, мурлыкнул даже.

— Разрешает! — решил Удальцов. — Знает, что я далеко не отбегу.

— Пока… — сказал с многозначительностью Симаков.

Они валко вышли из дома, плечами касаясь. Достал их ерш. Удальцов тщательно затворил двери, звеня, наигрывая по-хозяйски связкой ключей.

— Ключей навалом, а дверь входная на одном замочке.

— Дом большой, кладовые купеческие. Заведено так, чтобы связка с ключами брякала. Тут, Вадим Иванович, по-заведенному приучат тебя жить. Ужо, обвыкнешь, если не взбунтуешься.

— Пошли, пошли. Везде мы, Юра, по-заведенному живем. Для всякой жизни свои законы. В Москве разве мы не по своим законам поквитались? Что за законы, а?

— Око за око.

— Что за закон? Чей?

— Ваш, Вадим Иванович, нашего шефа, поскольку вы наш шеф. Что за закон, спрашиваю?

— Время диктует. Что за время такое?

— Конец двадцатого века. Самый кончик.

— Странные времена. Не находишь?

— Но зато не скучные. Или я не прав, Вадим Иванович?

— Прав. Не скучные. Великолепные даже для иных. Пока.

— Для нас и великолепные. Или не так? Живем с размахом. Верно, а?

— Пока… Пока…

За углом завернули и сразу вышли на центральную площадь. Сразу весь почти город себя предъявил. Смотрите, оглядывайтесь — вот он я!

Было на что смотреть, чему обрадоваться глазам. Кругом, плывя в притяге туч, возникали купола храмов. Стояли на холмах, но кружили. Разрослись в городе все деревья, все кусты. Зеленым себя укутал город. А крыши, иные и в нездешней черепице. Менял свой скромный северный лик город. Куда-то подаваться начал, кому-то подражать. Но — реки, в синей и близкой дали. Три, совпавшие еще за горизонтом. Но — леса, окружье из тайги, совсем близко к городу. Тут было свое сохранено в главном, север в силе себя удерживал, север и есть сила.

— В этом парке, что ли, вчера гуляли? — спросил Удальцов.

Парк, открывшийся глазам, был тих, мирно дышал чуть высинившимся над ним хвойным воздухом. И виден был тот пятачок с каштановыми свечами в небо. Приоткрыл себя и Ленин из кирпичной крошки. Щурился Ильич. Оттого ли, что на солнце пригрелся, оттого ли, что мысли одолели? Как понять? Но хорошо, что не тронули портрет. Те, кто рушат памятники, сбивают медь надписей, это без памяти люди. Рабы по сути. Раб всегда беспощаден к прошлому.

— Тут все же народ себя не забыл, — сказал Симаков. — Разный, но есть единицы, достойные уважения. А вообще-то места сплавные, где и людишки попадаются как бы сплавные, верткие, как бревно в воде.

— Много перемен, — сказал Удальцов, всматриваясь, оглядываясь. Даже приостановился. — Всего — ничего, как отсюда уехал, а смотри, вывеска крикливая, что открылся банк. Придумали имячко: «Тандем-банк». Кто с кем тандемит-то? Что за капитал у них? Кого нагреть собрались? Какая-то хитрая вывеска. Так и несет от нее обманом и именно в тандеме.

— И почту не узнать, — сказал Симаков. — Утюгом стояла, а за месяца полтора в барышню вырядилась. Все новое, решеточки кокетливые, оконца промыли.

— Не узнать. Я в ней был, в этой почте. Тебе как раз звонил. Оповестил, что влюбился.

— И сразу потом на пулю напоролся, Вадим Иванович. Вот как бывает! — И сразу гада пристрелил с первого выстрела. Вот случай-то из случаев.

— Да, случай. На том стоим. Но скажи, Юра, что это тут так шибко строить начали? Кто? Зачем? Банк откуда вынырнул? Мэра — жулика, как известно, усадили, самого главного главаря я, как известно, снял пулей, его шайку отловили. Что же, мы для каких-то бизнесменов порядок навели? Едва шайку уняли, вот вам и банк? И вот вам и новая почта? Переговаривайтесь. Взойдем, посмотрим, что там сейчас. Было, когда звонил, от времен барышень со шнурочками. Музейный почтамптик был.

Они подошли к дому почты. Еще краской пах дом. И на дверях красовалась бумажка: «Осторожно, окрашено!»

— Будем, будем осторожными, — пообещал Удальцов, входя. Застыл на пороге, изумившись: — Не узнать!

В зальчике почтовом все переиначили, сняв перегородки, даже и купольный свод приподняли, врубившись в потолок. За стеклом операторской почти не видно было людей, две женщины что-то делали, продвигаясь важно у стеллажей с аппаратурой. Новенькой, блескучей. И постукивали аппараты, записывая, отписывая. У оконцев аппаратной стояли молодые клерки, именно что клерки банковские, и диктовали, начитывали, считывали. Работа шла.

— Смотри-ка, банк почту захватил, — сказал Симаков. — А что за дела? Парни, что вы тут делаете? Город-то вроде не нуждается в такой связи со Вселенной. Ну, лесопилка, ну, сплав. Что еще?

Клерки даже не оглянулись. Работали, гордились.

— Где банк, там и дело, — сказал Удальцов. — Пошли, Юрик, не будем мешать молодым людям. — Он вышел, придержал дверь для Симакова.

— Да, что-то непонятное наехало на городок, — сказал Удальцов. — А Ядвига Казимировна нам с Данутой ничего не сказала. Пошли на рынок. Спросим у Клавдии. Что-то здесь началось, что-то затевается.

Знакомой тропой зашагал Удальцов. Шел тут с Данутой, когда их остановил, «Доджем» наезжая, пузатый мэр. А за баранкой сидел тот самый черный волк, Октай, который минуток через десять стрельбу открыл и сам под пулю угодил. Знакомые места. Из тех, что врезаются в память.

А вот и рынок. Все там же, рядом с пристанью, приникшей к низкому берегу. Торговая пристань. Привоз.

Тогда был конец мая, весна лишь надвинулась, теперь и на севере