Риск - Лазарь Викторович Карелин

Но, конечно, как бы и встарь поступили, когда народу выкатывались на площадь бочки с водкой и пивом. Удальцов велел сделать так же, почти так же, чтобы площадь перед мэрией стала бы открытой для народа, чтобы угощался бы народ и питьем и едой. Как когда-то — молва жива! — бывало, когда тут Строгановы в разные годы и в разные столетия пиры задавали. Поводом бывали и их собственные юбилеи, рождения и свадьбы, но и тогда гуляли, когда храм бывал возведен, солеварни новые запускались. Еще помнят в этих краях, как один из Строгановых, женясь на красавице с фантазиями, по ее капризу, лето в зиму обратил, повелев все дороги и все придорожья в городе Соликамске солью засыпать под снег. И на санях невесту к храму подкатил, полозьями скрипя до изморози в спинах. А что, и нынче так же. Говорят, что в Москве, совсем недавно, когда Никита Михалков, боярский сын, снимал свой фильм, он всю Красную площадь щедро усыпал солью, ибо снимать приспичило зиму-зимушку на Москве летом. А мы чем хуже? Только у нас не фильмы крутят, а замуж красавицу и умницу местную выдают. И у нас тут от разбойной мафии вышло избавление. И герой-избавитель, тот, кто убил черного волка, сам под пулю угодил, но уцелевший — хвала Господу? — сам этот герой и берет в супруги красавицу трехреченскую.

В колокольный звон погрузился город. Великий праздник развернулся. Не церковный, не про Конституцию, не в честь кого-то, а в честь своей радости, в честь — надежды. Наново заживем! «Горько, горько!» Это вам повыше присяги будет на Конституцию, которую могут и переписать.

Расписали их в загсе, уныло поздравив, вышли они на площадь. А вот там уже столы в парке расставлены были. Много столов, во всех аллеях установлены были. За один и усадили молодых. В самом центре парка. На круглой площадке, где цвели белыми свечами в небо с десяток каштанов. Везде были ели да сосны, а тут возносились каштаны. И тут еще портрет Ленина из мелкого крошева кирпичного был установлен. Среди каштанов. Неподалеку от березовой рощи. Центральнейшее место в парке. Портрет был не шибко большим умельцем сделан. Но Ленин сам на себя все же походил. Можно было узнать. И не был этот из кирпичного крошева, из былого-то крошева человек-вождь по нынешним временам поруган, выщерблен — нет, не был. Цел остался. Стоял в должном наклоне среди каштанов зацветших ныне, в середине северного лета. Щурился Ильич.

За столиком под каштанами разместились самые близкие. Конечно, Ядвига Казимировна, нарядная, с кружевным старинным воротом под подбородок. С ней рядом сидел доктор Ян. Был он чуть-ли не камзоле прошловековом. Полячка. Поляк. Они сберегли свои наряды. От дедов, от бабушек. Крепкие это были люди. Почтенные в городе. Были и подружки Дануты, а как же. Виолетта, которую хоть на любую сейчас московскую тусовку привози. Нарядная, от какой-то фирмы парижской платье заимела. А как же! Она была тоже в городе наиуважаемая. Зубы-то у многих тут перед ней себя раскрывали. Она тайное ведала о людях, как и доктор Ян. Чуток поменьше тайны, а все же. Ведала про боль и страх человеков, сограждан своих. Ее тоже чтили-почитали. Две пристарившиеся и родственно похожие дамы были. Подруги. Священнослужитель, странно худой, со впалыми щеками. Нынче-то, Господу услужающие, все больше полнотелые, пышнобородые. Этот, местный поп, был худ, бороду не завел, одет был в рясу, не новую, но опрятную. И глаза у него были промытые, светились. Неужто и в самом деле в Бога веровал?

И был тут, за этим центральным столом под каштанами, примостился у самого края, друг Геннадия, погибшего мужа Дануты, этот вот свидетель из былого. Был, был. Не обойтись без свидетелей из былого. Он робу свою таежную снял, кинул под ноги. В ногах у него и заплечный мешок уместился, собакой улегся в ногах и стал даже похож на собаку, приникшую к ногам хозяина. Чуть что, а роба таежная уже надета, мешок на плечо закинут. Чуть что, и сорвался в тайгу человек.

Виолетта поднялась, вскинула руку, потребовала слова. Все, конечно же, приготовились внимать, разом притихнув. Даже от соседнего стола подтянулись. Корешковая Клавдия подбежала, рот ладонью ужав, будто вспомнила, как эта нарядная дамочка совсем недавно в ее зубах шуровала. Подбежала, таща за собой Симакова. Он был в суете, не сидел за столом, распоряжался везде, во все вникая. Но тут рядом с Клавдией оказался, она его и подхватила под руку. Подвела, заставила смолкнуть. Да, Виолетта внушала если не ужас, то громадное уважение, хотя была мелковата, тощевата, замысловатый наряд пышной ее не сделал. Помолчала, задумалась, начала тост:

— Знаете ли вы, друзья, что тут у нас сейчас происходит? — спросила. — Свадьба? Верно. А еще что? — Поглядела на всех за столом, привычно всматриваясь в рты и рты, ибо была врачевательницей зубов. И рты ее слушателей ужимались, робели. Только Удальцов не сробел, ибо не знал тех мук, коими наделяла своих сограждан Виолетта. Пожалуй, и доктор Ян не сробел, усмехался вот, хотя был далеко не благополучен по части зубов, они у него были в щербинах, иные и притемнены. Но — свои пока.

— Слушайте! Слушайте! — поднял руку доктор Ян. А вот Олег Олегович, воспользовавшись мигом, когда все застыли глазами на Виолетте, взял да и смылся, робу и рюкзак прихватив, незаметно исчез — был и не стало.

— А то у нас сейчас происходит, продолжила свой тост Виолетта, — что, весьма возможно, мы сейчас с вами вступаем в новую полосу жизни. Не обещаю, что всем нам будет легко. Но вот души наши…

— Горько! Горько! — тихонько молвил доктор Ян.

Удальцов послушно вскочил. Поднялась Данута. Как можно было ослушаться доктора Яна? И разве не мил им этот древний призыв? Они приникли друг к другу. На глазах у всего города. Это не малость, когда так вот, у всего города на глазах…

— Ну, вы меня поняли, — сказала Виолетта и уселась, осторожно оглаживая нарядное свое платье. И почему-то опечалилась сразу, глядя на слишком увлекшуюся в поцелуйном обряде подругу.

А Дануте было радостно, странно было. Весь город смотрел, не осуждал. Случаются такие минуты краткие, когда люди отрешаются от недоброты своей, от завистливости, от готовности к пересудам. Случаются, редко, но все же перепадают людям такие мгновения. И сейчас так и расположились все к доброте, все к независти, все тут, кого углядеть могла Данута поверх плеча своего Вадима. Сильноплечий был он, надежный,