Риск - Лазарь Викторович Карелин

и даже вот булыжники пристаньской, отчасти базарной площади. И эти купола по кругу на холмах или хотя бы возвышениях, и они в лето, в солнце себя окунули, засверкав матовым золотом. Быть тут своим, стать своим казалось прельстительным. Он себя в радости ощутил. Впереди еще будут скверные денечки, дожди зарядят, грязью замесятся улицы, ветер станет терзать стены и кроны, — все еще будет в этом северном городке, тоска тут на душу найдет. Но пока… А пока, и даже летним распрекрасным деньком, из каждого старой стройки дома струился печной дымок. Не было газа, тут готовили и летом себе пищу, разжигая русские печи, печурки, какие-то и совсем из древности камельки. Тут было все таким же, как век назад, два века назад. Побыть тут было милым делом, обосноваться, себя отдать этому городу было бы нелепо.

А все же, сейчас, тут было хорошо, душа возрадовалась. И это был родной город Дануты. А она вот извертелась, глядя жадно на свой городок, всматриваясь и в близь и в даль, в лица встречающих, в себя вглядываясь. Узнавая, не узнавая, чему-то дивясь. Иная вернулась, а потому и дивилась, чего-то в самой себе не умея понять. Она-то сюда надолго? Что ждет ее завтра уже? А потом, потом, а потом?

Ее обняла, разглядывая, бабушка, прижала к себе, отодвинула сразу, изрекла, припечатывая:

— Похудела там, но ничего, в порядке девка вернулась. — Поцеловала как-то по старинному, прикоснулась губами, как клюнула. Ей надо было, мудрой старухе, понять, какой из Москвы вернулась ее внучка. Счастлива ли с этим рослым да загадочным? Старуха оглянулась на Удальцова. Что ж, он стоил краткого поцелуя, стал своим. Что ж, да, это так, — своим стал, признала.

Покатили через город. Впереди «Додж», который мог вполне сойти здесь за «шестисотый Мерседес» — столь был величав и даже устрашал. За ним две «Нивы» сопровождения, где сидели крепколикие с автоматами. Но это были стражи порядка, люди Удальцова, их привечали. Избавители ехали. Те самые, которые искоренили, выпололи тут мафию, прихватив и городского мэра, купленного мафией с потрохами. Город помнил все. Свежая была история. Но и через сто лет ее будут вспоминать, превратив в легенду. Была на город порча накинута, но явился некий муж хоробрый, в бой вступил, порубил эту порчу, как головы рубили некогда драконам. Будет непременно такая легенда. Старинные города и живут легендами, украшая себя былым, чтобы не прозябать в действительном.

Кот Кмициц принял Удальцова без паники, не скрылся, а даже выгнул спину и потерся разок-другой о брюки. Коты настолько мудрее людей, что кажутся незамысловатыми. Но Ядвига Казимировна своего кота читала внимательно. И она изумилась поведению Кмицица.

— Принял! Узнал? Возлюбил! — восхитилась она. — А он у нас ошибок в человековедении не допускает. О, нет. — И старуха сама мигом разжалась, подобрела, стала домашней бабушкой. Призналась, упав устало в кресло:

— Заждалась вас! Да и дела лесопильные уже не по зубам мне. Данута, отчет у тебя в комнате на тумбочке. Как кажется, разворовать товар я не позволила. Да и то правда, что рабочие-то уже смекнули, что будет, если что, когда хозяйка вернется со своим стрелком. И его охранники все время меня сопровождали. Страх, что ни говори, созидательная сила. Кофе будете пить? Данута, ступай на кухню, сама берись за дело. Я устала, ожидая вас. Ждать да догонять — нет ничего хуже. Вадим Иванович, а как там Москва, управились?

— Управился.

— Отомстили?

— Отомстил.

— И правильно. Надо мстить негодяйству. И что же дальше?

— Вот, приехали, бабушка, — вступила в разговор Данута. — Дел и тут невпроворот. Или не так?

— Усидит ли? Удержишь ли?

— Держать не собираюсь. — Данута нервно себя вела, похаживала по своей столовой-гостиной, что-то переставляя на свой лад, что-то просто трогала кончиками пальцев. Вдруг подхватила кота, прижала к груди. Кот дался, повис, заурчал. Он был умен, и он понял, что следует именно в сей миг людских недоумений покорно повиснуть и наивно заурчать.

— Подарки! — вспомнила Данута. — Мы навезли кучу подарков! И тебе, мой хвостатый друг, и тебе тоже. Какую-то жратву заморскую. «Девять жизней». Целую упаковку в двенадцать коробок. А тебе, бабушка, кофейник электрический. Чудо-кофейник, сам варит, сигналы подает. И куртку из самой Швеции. Я примеряла, теплая, на осень как раз. И еще, еще и еще… Сейчас вручать?

— Потом.

— Когда потом-то?

— И кофе потом.

— Когда потом-то?

— Я побежала, дела. А с дороги вам следует под душем постоять. А уж потом… — Старуха молодо, припоминая, распрямилась, стремительно шагнула к двери. — Слетаю на рынок за земляникой. Заказала.

Ушла. И Кмициц важно удалился в свои в дому укромности. Умный кот.

3.

Никакого плана у него не было, когда согласился на предложение Дануты взять и укатить в Трехреченск. В Москве-де он свое дело исполнил, воздал за друга, поймал киллера и даже усадил за решетку заказчика убийства, — вот и надо было передохнуть, что ли. Или, если точно, укрыть себя от ответных ходов тех, кто тоже умеет мстить. Плана не было, но идея Дануты сама по себе показалась верной.

И вообще, потянуло в этот самый Трехреченск, счастьем озаренный городок, из сказки будто. Этакий Ново-Китеж, где случилось ему полюбить. Мы всегда возвращаться готовы к местам, где ухватили хоть кусочек счастья.

Мигом собрались, поехали. Сперва до Соликамска самолетами, с пересадкой в Перми, потом из Соликамска по Каме — Вишере — Колве до Трехреченска на катере-пароходике, на котором уже плыл однажды. И вот он дома, у себя, где даже кот его признал своим.

Вдвоем остались. Не полюбовники, а признанные, как супруги, поощряемые старой женщиной, которая все помнила, ибо память не стареет. Это было не без странности ощущение. Не надо было таиться, все было в их праве. Все было в этих стенах их владениями, но главное, что они совладели, он — ею, она — им. И они повели, очутившись в праве своем супружеском, иначе, чем украдкой когда. А — как?

Она вышла к нему, приняв душ, обмотавшись махровым полотенцем, мокроволосая, как русалка, но русалка у себя дома, в своих владениях. Расчесывала волосы, подходя. Приникла сразу и доверяясь. Он тоже был еще мокрым, еще не успел себя полотенцем обсушить. Она этим делом и занялась. Оберегая его плечо все еще под прилипчивым бинтом, губами касаясь его губ, что-то собиралась сказать ему, но раздумала, а все и без слов между ними было сказано, угадано, решено.

И как потом на еду накинулись на кухне. Бабушка, и его теперь бабушка, наготовила много чего.