Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс

про всякое каждый раз, прежде чем окунуться в этот омут. Итак, четыре брака говорят нам, что медовый месяц не может продолжаться вечно. И что с этим делать? Ты же не думаешь, что в твоем нынешнем состоянии виновата Энн, правда?

– Разумеется, нет.

– И что ты виноват – тоже не думаешь?

– Нет… я, наверное, вообще не думаю об этом с точки зрения вины.

– Разумеется. И это правильно. Это в порядке вещей, вот в чем дело. В этом природа брака. Его конструктивный дефект. Всегда найдется что-нибудь, и лучший способ выдержать – если ты решил выдержать – это определить этот дефект, выделить и всегда отвечать конкретным способом, когда он дает о себе знать.

– Типа как ты звонишь старой приятельнице.

– Вот-вот. Но ты так поступать не хочешь.

– Мне вообще не приходит в голову, как бы я хотел поступить. Все, чего я хочу, – это уйти в отпуск из собственной головы.

– Ну, способы есть. Сделай что-нибудь несущественное, если хочешь, но отнесись к этому серьезно. Подрочи, напейся, сходи купи себе новый галстук. Не важно что, лишь бы у тебя был какой-то способ сопротивляться. Иначе оно тебя съест. Обоих вас съест.

Джек подумал, что у него отлично получается. Он не привык к роли психолога из дамского журнала, но сюжетная структура, которую он предложил Грэму почти без подготовки, казалась ему вполне убедительной. По ходу дела он сумел наложить на обе их жизни некоторую понятную схему. Но ведь в этом и была его работа – вычленять порядок из хаоса, превращать страх, панику, агонию и страсть в монолит из двухсот страниц по цене шесть фунтов девяносто пять. Ему платили именно за это, и отклонение от магистрали в данном случае не бог весть какое. И процент вранья примерно такой же.

Грэм, хотя и без особого оптимизма, решил обдумать то, что сказал Джек. Он всегда считал, что у Джека больше опыта, но так ли это? Они оба женаты второй раз, оба читали примерно одинаково, интеллект у них примерно схожий. Отчего же он считает Джека авторитетом в этом деле? Отчасти оттого, что Джек пишет книги, а Грэм уважал книги как абстрактно, так и практически; их юрисдикция вызывала у него нутряное почтение. А отчасти оттого, что у Джека были тысячи романов; за ним всегда тащилась какая-нибудь новая девица. Не то чтобы это делало его специалистом в брачных вопросах. Но с другой стороны, а кто тогда специалист? Микки Руни? Жа Жа Габор? Какой-нибудь турецкий султан?

– Или… – сказал Джек; он пощипывал бороду с видом почти настолько серьезным, насколько вообще мог.

– Да?

– Ну, всегда есть еще одно решение. – (Грэм выпрямился на стуле. Вот зачем он пришел. Разумеется, Джек знает, что делать, у Джека есть правильный ответ. Вот почему он пришел; именно сюда и надо было прийти.) – Тебе следует меньше ее любить.

– Что?

– Меньше ее любить. Звучит слегка старомодно, но оно сработает. Не надо ненавидеть ее или, там, даже недолюбливать или что – просто не прыгай через край. Научись слегка отстраняться. Будь ей другом, если хочешь. Люби ее меньше.

Грэм колебался. Он не понимал, с чего начать. Потом наконец сказал:

– Я плáчу, когда погибают домашние растения.

– Простите, сударь?

– У нее были узамбарские фиалки. Я вообще довольно равнодушен к узамбарским фиалкам, и Энн тоже. По-моему, ей их подарили. У нее много других растений, которые она любит гораздо больше. И у них завелась какая-то растительная ветрянка или что, и они погибли. Энн было совершенно все равно. Я пошел к себе в кабинет и заплакал. Не из-за них – я просто представил себе, как она их поливает, прыскает каким-то там удобрением, и, знаешь, дело не в ее чувствах к этим чертовым цветам – их не было, как я и сказал, – но ее время, ее присутствие, ее жизнь… И я тебе еще кое-что скажу. Когда она уходит на работу, я сразу же вытаскиваю свой дневник и записываю все, в чем она ушла. Туфли, колготки, платье, лифчик, трусы, плащ, заколка, кольца. Какого что цвета. Все. Оно часто повторяется, конечно, но я все равно записываю. А потом время от времени в течение дня я беру свой дневник и заглядываю в него. Я не пытаюсь запомнить, как она выглядела, – это было бы нечестно. Я вынимаю дневник – иногда во время занятий, притворяюсь, что думаю про темы эссе или что-нибудь такое, – и сижу как бы ее одеваю. Это очень… очень приятно. И еще кое-что скажу. Я всегда убираю со стола после ужина. Прохожу по кухне, сбрасываю остатки со своей тарелки в мусорное ведро, а потом вдруг обнаруживаю, что ем то, что она оставила на своей. Это часто, знаешь, не очень-то вкусно – кусочки жира, бесцветные овощи, хрящи из колбасок, – но я все проглатываю. А потом возвращаюсь, сажусь напротив нее и думаю про наши желудки, про то, что съеденное мною могло запросто оказаться внутри ее, но оказалось внутри меня. Я думаю – какой это странный опыт для еды, когда ее разрезали ножом и подтолкнули вилкой в ту сторону, а не в эту, и, вместо того чтобы упокоиться в тебе, она упокоилась во мне. И это как-то сближает меня с Энн. И еще кое-что скажу. Иногда она поднимается ночью и идет в туалет пописать, темно, она почти спит, и как-то – бог ее знает, как это происходит, но тем не менее – она не попадает в унитаз куском туалетной бумаги, которым подтирается. И я захожу туда утром и вижу, что он лежит на полу. И – это не охота за трусиками, или что там бывает, – я смотрю на него и испытываю… нежность. Он как бумажный цветок, который плохие комики носят в петлицах. Он кажется красивым, цветным, элегантным. Я почти что готов вставить его в свою петлицу. Я поднимаю его и выбрасываю в унитаз, но потом меня распирает от нежности.

Наступила тишина. Друзья взглянули друг на друга. Джек чувствовал воинственное настроение Грэма; исповедь каким-то образом оказалась агрессивной. Может быть, в том, как она была исполнена, крылась толика самодовольства. Джек был почти смущен – а это случалось так редко, что он стал думать о своем внутреннем состоянии, а не о Грэме. Внезапно он обнаружил, что его друг поднялся.

– Ну что, Джек, спасибо.

– Рад, что хоть чем-то. Если вышло. В следующий раз, когда снова захочешь на кушетку, свисти.

– Хорошо. Спасибо еще раз.

Входная дверь была закрыта. Оба прошли ярдов пять в противоположные стороны, и оба остановились. Джек, остановившись, слегка накренился, как полузащитник-регбист в центре арены, пёрнул не слишком громко и пробормотал себе под нос: «Унесенные ветром».

Оказавшись за порогом, Грэм вдохнул запах пыльной