Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

одним безоблачным утром в Майори, бывшем немецком Майоренгофе, летом очень далёкого года. Тётя Рива подрядилась ехать в качестве врача с пионерским лагерем на Рижском взморье. Домик с террасой, куда нас поместили, стоял над пляжем: шагнуть с крыльца, и уйдёшь по щиколотку в горячий песок. Зной струится с высот, как растопленное масло, в полусотне шагов море искрится и сверкает так, что больно смотреть. Поодаль, у выхода на улицу курортного городка, стоит другой дом, и девушка на крыльце, круглолицая, белорукая, голоногая, в коротком платье, зевает и щурится от яркого света. Мать окликнула её, так я узнал, что её зовут Илга. Мне было 16 лет. Она едва ли была старше. Я видел её лишь однажды. Меня она не заметила. Этого единственного раза оказалось достаточно, чтобы запомнить её навсегда.

Вы спросите, дорогая, зачем я о ней рассказываю. Не знаю; ни-зачем. Странное, пожалуй, даже целительное свойство памяти: можно без сожалений вычеркнуть события великой, как её называют, эпохи вместе с мрачными именами вершителей судеб, а мимолётная встреча впечатывается навсегда. Впрочем, я помню всё, в том числе и рассказы о том, чего не мог запомнить.

Я помню свою мать. Моя мама в юности была красавицей. То была библейская, левантийская красота, которая быстро вянет, чтобы перейти к дочерям и внучкам, красота, которая повторяется из века в век, из поколения в поколение вплоть до наших дней. Девушки сберегают то, что мужчины теряют в закоулках столетий. Такой была юная Суламифь, возлюбленная царя Соломона, и Рахиль, праматерь царей, и Ревекка с кувшином на плече, так выглядела, должно быть, и сама прародительница Ева. Мама была сиротой, и если верить никогда не опровергнутым слухам, пятнадцатилетней взята в замок польского графа, местного феодала, человека разгульного и в конце концов промотавшегося; мой отец будто бы выкупил её у графа, вся эта романтическая история погубила репутацию нашей семьи в местечке. Давно было дело, о таких временах говорят: давно и неправда.

Красная Армия освободила воеводство от немцев. Позади была катастрофа евреев, и решили, что ничего этого уже не повторится; те, кто выжил, начали понемногу возвращаться в насиженные места. Вы скажете, непостижимое легковерие. Но не бывает так, чтобы не повторилось, – века гонений должны были научить. И повторилось. Ожил звериный инстинкт. Древняя ярость, вошедшая в состав крови, вновь – не успела откатиться война, – вскипела и поднялась со дна народной души. Гитлер нас недорезал! Надо было завершить его дело. Самый кровопролитный погром произошёл в Кельцах, недалеко от местечка моих родителей.

Добрались и до нас. Изуродованные трупы отца, мамы, бабушки, трёх моих сестёр и старшего брата лежали перед домом. Меня спасла соседка; мне было два года.

Разумеется, ничего этого я не помню, и, однако, помню всё. Это следует тоже отнести к причудам памяти. Но чему тут дивиться? Ведь помним же мы и египетский плен, и шествие шестисот тысяч по пустыне, и разрушение храма, и вечно повторяющееся изгнание.

Вы усмехнётесь: что, собственно, мне известно? Всё – и ничего. О своих пращурах я ничего не знаю. Известно только одно, что они были земледельцы и пастухи, после многих скитаний, потеряв свою землю, стада и богатства, они рассеялись по египетскому, греческому и романскому Средиземноморью, пережили Персидское царство и Халифат, расселились в Священной Римской империи. Гонимые отовсюду, подались на славянский восток. В конце концов, после третьего дележа Польши, они стали добычей хищного двуглавого орла. Тысячелетия приучили их глядеться в мёртвые воды колодца, называемого историей, и видеть там своё отражение. Так они прибыли в в новый Ханаан – Россию. Ум, не изверившийся в историческом разуме, нашёл бы такой финал провиденциальным. И довольно об этом.

2. Москва

Отвлекусь ненадолго, ещё одна встреча… Но прежде – глоток коньяка. Проезд стоил 15 копеек, в то время в метро существовали билетные кассы. Контроль перед эскалатором. Но можно было сэкономить три пятака, я владел этим искусством в совершенстве. Протиснуться в толпе мимо одной контролёрши, а билетик протягивать к другой, и, конечно, не дотянуться, шагнуть на ступеньку, и ты уже поехал вниз. Но главное – представьте себе, я помню её, словно видел вчера! – она стояла перед эскалатором. Я искал черноглазую девушку с должностной повязкой на рукаве, когда шёл к эскалатору из подземного коридора, где ещё сохранилась стальная рама герметических дверей: с начала войны наша станция Красные Ворота служила бомбоубежищем; я искал контролёршу и провожал глазами, уезжая в подземелье, и вижу её, хотя фантазия, может быть, дорисовывает её облик. Тонкая шея, вострый взгляд; и опять же старше меня и, пожалуй, выше ростом. Я встречал её несколько раз. Потом она исчезла.

Я часто вспоминаю мою мать. Опять-таки вы найдёте это неправдоподобным, ведь когда её не стало, мне, как уже сказано, едва исполнилось два года. Я ничего не знаю о женщине, спрятавшей меня от польских солдат и орущего сброда, который присоединился к ним. Я не помню отца, брата, сестёр, не знаю, как выглядел наш дом – вероятно, большой и благоустроенный, – мой папа был довольно состоятельным предпринимателем. Но мама – невероятно: мне кажется, я вижу её совсем юной, какой она уже не была в пору моего появления на свет. Прямой пробор, толстый скрученный на затылке узел, она вынимает шпильки, встряхивает головой, и густые чёрные волосы обнимают её плечи. Свет из окна окружает её, как нимб. Чёрные глаза склоняются надо мной, я пялюсь на неё из моей колыбели, потом начинаю плакать, она берёт меня на руки, ходит по комнате и поёт мне на языке, который я забыл.

Мне пошёл восьмой год, я был единственным, кто остался в живых; штетль, как назывались еврейские местечки, больше не существовал. Меня разыскала в детдоме и привезла в Москву тётя Рива, в царское время окончившая медицинский факультет в Варшаве. Теперь у неё был свой зубоврачебный кабинет. Тёте Риве было семьдесят. Я окончил школу, собирался поступить в университет. Будущее стояло на пороге, как посыльный с букетом роз. Разумеется, оно обмануло. Тётя умерла. Оборудование кабинета было вывезено, вывеска рядом с подъездом нашего дома на тогдашней Метростроевской исчезла, квартиру заняли чужие люди. Никуда я не поступил, на приёмных экзаменах меня завалили, как можно было догадываться, из-за моих анкетных данных. Постоянной прописки у меня не было, жить было негде. Сколько-то времени я ещё проболтался в Москве, пока не пришлось отчалить.

Век революций, войн, погромов, концлагерей, таким он останется в истории, если история не прекратится; но для меня, –