Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

сколько лет я грезил о заколоченном доме! – недалеко от моего жилья. Могучие ели, клёны, дубы нависают над каменистым ущельем. Высоко над лесом, на голых утёсах пылает закат. Неширокий пролив, сорок минут езды на катере, отделяет нас от континента; последнее время, к великой моей досаде, на острове появились туристы.

Вернусь к моим пенатам. К благословенному острову у берегов штата Мэйн, к Шуберту, Дворжаку и целительному напитку. Алкоголь отрезвляет, говорит вышеупомянутая островитянка, мне попадалось кое-что из её творений. «Алкоголь отрезвляет: несколько глотков, и я о тебе больше не вспоминаю». Но я-то помню – вас, дорогая, и тебя, девушка, твой разноликий образ. Ты менялась, ты появлялась в разных местах, чтобы тотчас исчезнуть, но оставалась одной и той же.

Казалось бы, природа, музыка, поэты, русские, польские, английские, всё те же, нежно любимые, да ещё скромное social welfare, пособие, которого мне вполне хватает, должны были избавить меня от душевного неустройства, от грызущей тревоги. Откуда эта тревога? Смешно сказать, порой меня одолевает какая-то, чуть ли не метафизическая, тоска. Угнетает бессмысленное струение времени. Абсурд истории, которая пожирает сама себя. Или это гнёт прошлого, скорбь тысячелетий? Страх, что «они» доберутся досюда? Кто это – они? Попробуем объясниться, хоть это и нелегко. Ещё коньячку…

Время, в какие бы метафоры его ни обрядить: текучая вода, колесо дня и ночи, сыплющийся песок, кругооборот светил, – время порабощает. Карусель событий одуряет, лавина эфемерных новостей валит с ног. Пускай мы здесь избавлены (надолго ли?) от войны, время властвует над нами и здесь, жизнь современного человека – это безостановочная суета и спешка, отчаянные попытки устоять, не слететь с вращающегося круга. Стук колёс, уносящих в будущее, имя которому – смерть. Грохот состава, который ведёт безглазый машинист. Но существует вечность.

Что же это такое: нечто сущее на самом деле или изобретение мозга? Спор никогда не будет решён, его и не надо решать, это спор о словах. Существует переживание вечности, Вечного Настоящего, ослепительная догадка, что время – временно и этой временности противостоит нечто пребывающее. Я ударился в философию, но позвольте мне закончить.

Не правда ли, Вам хотелось бы, связать это чувство с религиозной верой. На мой взгляд – сомнительное дело. Религия обещает личное бессмертие. Однако вечность вовсе не означает вечную жизнь. Вечность – сама по себе. К ней можно прикоснуться – на краткий миг.

Вера, говорите вы… Какая вера? Вера сгорела в печах. Унеслась с дымом в пустые небеса. Я не могу спорить с учёными богословами. Они станут вам в который раз доказывать, что Всевышний наделил человека свободой воли и, дескать, люди сами виноваты: предпочли зло добру. А я думаю, что всесильное и благое Верховное существо, допустившее гибель шести миллионов ни в чём не повинных людей, мало того что дискредитировало себя в глазах жертв и тех немногих, кто уцелел. Оно поставило под сомнение своё собственное существование. Это было самоубийство Бога! Пускай теперь пастыри пытаются выгородить своего кумира. Мы, всё наше поколение, чувствуем себя на поминках.

Как вдруг чарующий квинтет A-Dur этого чеха, танец двух скрипок, виолы, виолончели и контрабаса, мгновенное счастье, нечаянный луч, упругий, стремительный ритм воскрешают забытое чувство. Не сочтите меня, дорогая, сентиментальным идиотом. На крыльцо вышла, закрываясь ладонью от солнца, латышская девушка. Что же это было: порыв ветра, мгновенно вспыхнувшее желание обладать юной женщиной? Не думаю. Юношеская влюблённость, ещё не сознающая себя плотским влечением? Может быть, – но и нечто иное: чувство вечности.

Вот видение – ещё одно. Я стоял на привокзальной площади одного провинциального города в средней полосе, но когда же это было, дай Бог памяти, сколько лет или десятилетий тому назад? Не могу исключить возможности того, что это был сон. Подъехал УАЗ, грузовик-вагончик, стукнула раздвижная дверца. Шофёр разгружал вещи. Возле кабины стояла девушка, дочь или попутчица, невысокая, плотно сбитая, похожая на гриб-боровик, в коротком коричневом платье из вельвета. Она посмотрела в мою сторону – о чём она думала? Я был для неё случайным встречным. Наконец, она заметила постороннего, серые глаза вопросительно взглянули на меня, она как будто меня узнала, маленький бледный рот приоткрылся.

Подошёл водитель.

«Ты чего на неё уставился?»

Так, сказал я, ничего.

«Ну и вали отсюда».

И теперь, как в тот день, я оборачиваюсь: нет ни машины, ни девушки, редкие пешеходы бредут по вокзальной площади. Из моих окон виден океан.

Вечность… Хочется, однако, кое-что пояснить. Существует обстоятельство преследующее и неотвратимое, ибо оно обусловлено самой нашей натурой, равно как и традицией страны, где мы выросли и откуда явились, существует недуг хронически-рецидивирующий, как обозначил бы его медик. Русская болезнь, вот её имя. И лечить эту болезнь приходится испытанным русским лекарством.

В чём дело?

Внезапно, ни с того ни с сего, очнёшься от жизни, оглянешься и спросишь: кто ты такой и что это такое – пресловутая действительность, обступившая тебя? Кому не приходилось время от времени просыпаться, как просыпаются среди ночи, открывают глаза, а кругом немота и мрак? Проснуться от жизни, развести в стороны, как занавески на окнах, всю эту ветошь и видимость, и увидеть пустые провалы – да, вот он, экзистенциальный недуг, он настигает длинными, вязкими вечерами: оцепенелое сидения за пустым естолом, бессмысленное блуждание между вещами и обрывками мыслей. Всё, куда ни обернись, оборачивается мнимостью и обманом, надо только протереть глаза, чтобы в отчаянии обозреть свои стены, свои пожитки, перевести взгляд с одного на другое, вновь и вновь терзая себя вопросом, куда же деваться от сосущей пустоты, спастись от истины; ибо эта катастрофа сознания, собственно, и есть последняя истина.

Всё, всё – морок, мечта, обман зрения, а на самом деле нет ничего. Когда вдруг необъяснимым образом начинают бить, откуда-то взявшись, воображаемые старинные часы, точно бронзовые листья один за другим падают в воду, – это голос великого Ничто, это оно отзывается со дна бытия.

Таков наш наследственный недуг, он-то и породил нашу суетливую жадность к идеям, все равно каким, к хаотическому философствованию, исконно русскую привычку жить кое-как, есть кое-как и презирать всяческое благоустройство. Потому что знаешь: вся эта жизнь сочинена бездарным бумагомарателем, сшита из лохмотьев на скорую руку; и вот-вот полезет по швам; высунешь голову, а там ничего нет, ни любви, ни Бога, ни истории: одно великое паралитическое Ничто.

Но! Тут-то и является единственное на свете спасение, якорь надежды, панацея. Девушка, чувство вечности.

Dixi. Я сказал.

Часть вторая

Снова Россия