Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

Давным-давно

То было раннею весной…

А.К. Толстой

Разговор, как всегда, полыхал о политике, о Ближнем Востоке, но почему-то потух, спорящие умолкли – тихий ангел пролетел. Осталось неизвестным, кто первым предложил рассказывать эпизоды из жизни. Или (добавил один из присутствующих) сны.

«Сны? – возразил кто-то. – Сны забываются… Есть тут ещё? – спросил рассказик и, настигнув бутылку на столе, налил себе честного, скромного божоле. – Сон забываешь, как только проснёшься, но, клянусь вам, то, что я хочу вам поведать, случилось на самом деле».

Слушатели изобразили преувеличенное внимание.

Он продолжал:

«В сущности, совершенно незначительный эпизод, будете разочарованы. Но знаете, – рассказчик сделал основательный глоток, – до сих пор всё стоит у меня перед глазами, а ведь сколько времени протекло, дай Бог памяти? Шестьдесят лет!»

«Представьте себе, хоть это и нелегко, – сказал он, усмехнувшись, – еврейского подростка, худого и носатого, с длинной шеей, всклокоченной шевелюрой, живущего в мире книг, представьте подростка, едва успевшего очнуться от великого сна своего детства.

А на дворе апрель, та самая, ещё ранняя весна, когда трава ещё всходила, весна, о которой пел граф Алексей Константинович Толстой, любимейший мой поэт… Только эпоха совсем другая. Другие песни.

Идёт война. Каждое утро радио за дощатой стеной вещает сводку военных действий. Один успех за другим, уничтожено великолепное количество вражеских самолётов, подбиты танки, захвачено вооружение, минувшей ночью союзная авиация бомбардировала Эссен, Дортмунд, Дуйсбург… Сплошные победы, и всё-таки невозможно не почувствовать, что дела у нас неважные… Да о чём тут толковать, вы и так всё помните».

Рассказчик обвёл глазами компанию.

«Теперь надо бы описать место действия. Так сказать, кулисы.

Природа вокруг чудная, но не буду вас утомлять. Обыкновенный, если кто там бывал, пейзаж Предуралья.

Могучая река неспешно катит свои воды, поблизости, почти вровень с пологим берегом, тянется дорога, уже просохшая, а по правую руку, если шагать от села до больничного посёлка, поднимаются лесистые холмы. Леса, говорят, доходят отсюда до самой Удмуртии».

Он кашлянул, пригубил из бокала.

«В тот день я возвращался из школы, зачем-то повернул налево к неглубокому оврагу и, отшвырнув портфель, взбежал на пригорок.

Тут она появилась.

Кто? Мне почудилось, что встреча наша не была случайной. Девушка, вся в белом, промелькнула между деревьями по ту сторону овражка и остановилась как бы в замешательстве.

Подросток сбежал вниз по склону.

Он взошёл наверх, не доверяя счастью, не веря своим глазам. Да, это была она, Нюра, в белом платье с бретельками на голых плечах и деревенским кружевом на груди. Точнее, в ночной сорочке, понадеявшись на на апрельское лукавое солнышко. Нюра Привалова была больничная медсестра, ей было, опять же если не ошибаюсь, девятнадцать. Она казалась мне неописуемо красивой. Прибавлю, что и теперь, в воспоминании, она предстаёт мне живым воплощением Вечной женственности.

Вы рассмеётесь: сентиментальная риторика, этак во вкусе Владимира Соловьёва, – а я, между прочим, как раз в те дни узнал о его существовании, впервые в жизни пережив поэзию молодого Блока.

Конечно, она, эта Нюра с её простонародным именем была вполне заурядная, обыкновенная русская девушка с жемчужносерыми глазами, плотно сложенная, с негустыми волосами цвета калёного лесного ореха, – тип женщины, характерный для этих мест. Она стояла передо мной в прозрачной тени, и мы оба молчали. Нюра, сказал я, вы меня любите? Она опустила глаза и ничего не ответила.

И это всё? – спросил кто-то.

Рассказчик пожал плечами, развёл руками.

Сюжет

Однажды, сказано у Пушкина, играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно…

Как-то раз в дружеской компании за столом рассказывали эпизоды из жизни; я присоединился к этой игре. Вспомнилась одна история, которая, правда, произошла не со мной, – не могу даже припомнить сейчас, от кого я её слышал. Но зато я удостоился комплимента от одной из присутствующих дам – писательницы, одиноко сидевшей в стороне от других. Прервав молчание, она произнесла:

«Интересный сюжет».

«Дарю его вам, – сказал я, – хотя, на мой взгляд, история довольно банальная».

Кто-то добавил:

«Как всё в жизни».

Она возразила:

«Не скажите. Может, и обыновенная, но исключительная. Самая важная в жизни».

Началась дискуссия, к которой я не хочу возвращаться. Писательница публиковалась под псевдонимом «Б. Хазанов»; я не читал ни одной из её книг. С какой стати она присвоила себе мужское имя, вдобавок не слишком благозвучное, осталось для меня тайной. Впрочем, кто знает? – возможно, принадлежность, пусть даже формальная, к обеим литературам, мужчин и женщин, – ведь это, не правда ли, разные вещи – давала ей особые преимущества.

Что касается моего рассказа (не слишком продолжительного), история в самом деле не была лишена некоторой занимательности.

Взрослая женщина получила влюблённое письмо от 15-летнего подростка. Дело происходило во время войны, в ничем не примечательном, полурусском, полутатарском селе у подножья лесистых холмов на берегу Камы, куда автор письма приехал с матерью из Москвы. Прибыли летом памятного сорок первого года, когда враг уже почти вплотную приблизился к столице; ехали сперва в товарном эшелоне для эвакуированных женщин и детей, затем теплоходом по широкой спокойной реке. Их приютили временно в пустующей школе, а затем они поселились в посёлке местной, бывшей земской больницы, в двух километрах от села, в одном из бараков для медицинского персонала. Мать подростка устроилась лаборантом в амбулатории, по ночам подменяла дежурных сестёр в общем корпусе. Мальчик ходил пешком в сельскую школу.

Героиню романа звали Анна, иначе Нюра. Ей было 24 года, она окончила сестринские курсы и работала медсестрой. Эта Нюра была крепкая, рослая и широкобёдрая девушка обыкновенного северо-западного типа, из тех, что расцветают в восемнадцать и расплываются к сорока годам, круглолицая, сероглазая, с негустыми ореховыми волосами, – одним словом, ничего особенного, отнюдь не красавица.

Миновала осень, наступила зима, та самая, ранняя и студёная, необыкновенно жестокая первая военная зима, сковавшая грязь на российских дорогах, что чрезвычайно ускорило марш тевтонского полчища – моторизованных дивизий группы «Центр», хотя и они понёсли значительные потери от отморожений. Никто в далёком тылу ничего не знал о реальном положении вещей, об устрашающих масштабах молниеносного вторжения и поражения; радио передавало победные сводки. Не было вестей от отца, который ещё в первые дни войны записался в наспех сколоченное, так называемое народное ополчение, и судьба этого ополчения оставалась неизвестной.

Жизнь шла своим чередом, пока не случилось упомянутое приключение. Началось всё это в один прекрасный, солнечный январский день; оба, подросток и медсестра, шагали в село. Им было по дороге. Прежде виделись лишь мельком. Матово-голубое, стеклянное