Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

«Война столкнула нас лицом к лицу с Западом. Начался процесс, обратный тому, что совершается там у них уже несколько столетий и привёл, прямо скажем, к гибельным последствиям… Вы упомянули об историческом материализме, тут, кстати говоря, тоже всё не так просто, учение еврея Маркса, что ни говори, пришло к нам оттуда… Но! Я вовсе не собираюсь подкапываться под теорию. Напротив, я делаю из неё решительные выводы… Да, конечно, экономические условия нашей жизни скромны по сравнению с западным благосостоянием – с так называемым благосостоянием. Но зато они освобождают нас от иссушающей погони за матерьяльным преуспеянием. От власти капитала в её самом отвратительном выражении, поработившей западного человека настолько, что он забыл о вертикальном измерении бытия…»

«Папа, – жалобно сказала Татьяна, – может, я пойду?»

«Куда? – строго спросил профессор. – Ты помнишь, что сказал доктор: ежедневно гулять не меньше двух часов. И, кстати, тебе тоже не вредно послушать».

Он пояснил, что Таня этой весной окончила десятый класс (о чём я уже знал), врачи советуют не спешить с поступлением в институт, пусть отдохнёт годик. Тем более что ещё не решено, куда она поступит. Я посмотрел на профессора, посмотрел на дочку, снова взглянул на отца, и увидел, как он смотрит на Таню. Куда девалась его строгость – это был просящий, растерянный взор. И мне стало его жалко. Странная, несуразная мысль: вот человек говорит, говорит, а ведь на самом деле это не важно, не в этом дело, а в том, что мы гуляем втроём, и отец смотрит на свою дочь, а она на него не смотрит, и он чувствует, что она ускользает, её мысли далеко…

Проклятье! опять дождь.

6

Обитатели дома бродят по коридору, словно привидения, спускаются по скрипучей лестнице, из биллиардной доносится стук шаров – игра, в которой я не вижу абсолютно никакого смысла. Я стоял у окна, там, в своей комнате, и думал, к чему я всё это пережёвываю. Какой-то персифляж, мне попросту не хватает чувства юмора, чтобы это почувствовать. Опять же эти прогулки с Таней: разве моё неуклюжее ухаживанье за девочкой, хождение вокруг да около, разве это не пародия на любовь великого олимпийца? Профессор с его откровениями… Читайте старых славянофилов, господа, вы всё это там найдёте в куда более талантливом изложении. В конце концов читайте Достоевского. Этот пирог давно съеден.

И, наконец, причём тут я. Мне-то какое дело до ваших споров.

Я уже сказал, что не испытывал желания дискутировать с моим наставником. Да и что я мог бы ему сказать… Я не то и не другое, я вообще обретаюсь в иных сферах. Не будучи ни в коей мере ненавистником моей страны, я не могу считать себя и патриотом, в будущее нашей родины не верю, не верю в «народ», стараюсь даже не употреблять эти скверно пахнущие слова. Не такое это великое счастье родиться в России, – но раз уж так получилось, надо терпеть. Делать своё дело, вот и всё. Кстати, я никогда не испытывал желания покинуть страну.

Но в чём же, наконец, моя вера, есть ли у меня какая-нибудь вера? Я отвечу: есть. Я верю в литературу. Флобер (я когда-то переводил его письма) говорил своему дорогому Ги: если всё, что происходит вокруг, будет для тебя важным лишь поскольку оно может стать материалом для литературы, если для тебя и собственное твоё существование никакой другой ценности не представляет, – тогда вперёд: пиши, печатайся!

Но я не писатель, я только перелагатель, переписчик древних пергаментов, как средневековый монах.

Я стою перед слезящимся стеклом, мысленно перед кем-то оправдываюсь, и вдруг спохватываюсь. Меня словно осеняет в который раз: зачем я здесь? Рассуждаю о литературе, о том, о сём, а ведь на самом деле меня гложет иная забота. Это похоже на то, как бывает, когда смотришь в вагонное окно. Навстречу бегут деревья, но это лишь то, что мелькает перед глазами; стоит перевести взор, и позади другой хоровод несётся следом за поездом. Так другая, тайная мысль летит за мной, мысль о девочке, которая ещё не успела сменить школьное платье, которой нет до меня никакого дела. Стыд, и ужас, и тайная надежда, и какой-то не подобающий моим летам восторг…

Я искал случая остаться с Таней наедине и в то же время боялся этого. Мне нужно было спрятаться за кого-то, нужен был третий – если не папаша, то его превосходительство Geheimrat[14] фон Гёте. Я не знал, что я скажу Тане, осмелюсь ли. И вот я выхожу после обеда, она стоит на крыльце одна. Папа неважно себя чувствует и остался дома. Что-нибудь серьёзное? Погода влияет, сказала она. Надо было ехать на юг, а не сюда. Но тогда бы мы не познакомились, возразил я шутя. Она колебалась, мы смотрели на небо.

Наметилось просветление. Как ни странно, это меня не обрадовало, я почувствовал, что не готов к разговору тет-а-тет. И загадал: если, сойдя по ступенькам, она не откроет свой зонтик, значит, она и сама никогда для меня не раскроется. Старый циник, я почувствовал двусмысленность этой метафоры. Но тотчас загадал снова: если, сойдя с крыльца, она обернётся, значит, меня ждёт удача. Таня не обернулась. Мы двинулись по обычному маршруту через парк: я, скованный суеверием, возрастом, воспитанием, она, помахивая сложенным зонтиком. Вспоминая эту прогулку, я горько усмехаюсь: неужели так трудно было разомкнуть уста? Сказать, наконец, о том, что меня переполняет, найти простые человеческие слова. Моё сердце, зверёк в груди, закопошилось, когда я подумал, подойдём к церкви, и будь что будет, остановлюсь и скажу… что я скажу? На моё счастье мы не успели дойти до цели, как снова полило сверху. А на другой день, за завтраком, произошло событие, погубившее разом все надежды.

7

В столовой появилось новое лицо. Рядом с дочерью за профессорским столом сидел молодой человек лет двадцати. Я дал себе слово не обращать на них внимания, не смотреть в эту сторону – и не смог совладать с собой. Гость был в новом, дорогом костюме, в белоснежной рубашке, в щёгольском галстуке. Темноглазый и темноволосый, аккуратно причёсанный, чтобы не сказать – прилизанный.

Допив кофе, я потащился к их столику. Якобы поздороваться. Мальчик был мне представлен: студент Института международных отношений, «и будем надеяться, – с хитренькой какой-то, кислосладкой улыбкой прибавил профессор, – будущий член нашей семьи».

Вот тебе, бабушка, и