Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

Таня покосилась на меня – мне почудилось в этом взгляде желание поставить меня на место. Но, может быть, и другое: меня как будто испытывали. Такое предположение было, разумеется, смехотворным. Словно я тоже «кандидат». Я промолчал, да и она никак не реагировала на заявление профессора; все трое молча занялись яичницей.

Обыкновенное бабье любопытство. Что я скажу, как поведу себя? Я откланялся. До обеда сидел над бумагами, перелистывал толстый том, пробовал вжиться в стиль автора, ход его мыслей; так и не сдвинулся с места.

Сказать, что меня терзала ревность? Нет, – просто чувство вдребезги разбитого существования. Таня ничего не говорила об этом женихе. Но почему она должна была мне докладывать. Кто я такой?

Безусловно, это была самая подходящая партия: сын богатых родителей, молодое поколение нового привилегированного класса, советская jeunesse dorée[15]. Импортный костюмчик, причёска. И что это за институт, кого они там готовят, мы тоже прекрасно знаем. В такие учебные заведения принимают не каждого. Нужно как минимум иметь рекомендацию райкома комсомола, образцовую анкету и, разумеется, соответствующих родителей; сюда же и будущий тесть-академик.

В молчании, словно приговорённые к ежедневному ритуалу, мы брели, теперь уже вчетвером, по непросохшей песчаной дорожке, молодые люди впереди, мы с профессором следом, я делал вид, что внимаю его шамканью, и чувствовал, как растёт с каждым шагом расстояние между мною и этой семейкой, больше того – как далёк мне и чужд весь этот мир. Вынужден с вами согласиться, пробормотал я, поглядывая на удаляющуюся пару. Профессор что-то толковал и тоже не спускал с них глаз. Меня поразила убийственная догадка. Меня поразила убийственная догадка. Современная молодёжь: ведь они теперь не дожидаются совершеннолетия, не говоря уже о браке. Они «живут»! Отвратительное словечко, но и старинное «близки» звучало бы не лучше.

Позабыв о спутнике, я впиваюсь глазами в Таню, ищу в её походке, в том, как она ставит ноги, в едва заметном покачивании бёдер подтверждение моей проклятой проницательности. Есть такие специалисты, которые будто бы могут угадывать по походке, девушка или уже не девушка. Я стыдил себя – и не мог остановиться, рисовал одну сцену за другой; он и приехал, ясное дело, ради того, чтобы ночью Татьяна, дождавшись, когда папаша захрапит, неслышно, в наспех наброшенном халатике пробежала по коридору и юркнула в его комнату. Да о чём там говорить: наверняка и старый хрыч в курсе, чувствует, что ей не терпится, и делает вид, что уснул.

8

В августе костюмированный бал в кургаузе. Зал освещён плошками, на антресолях трубит рожок, пилят смычками оркестранты, гости отплясывают модный вальс с подскоками. Что это такое? Сейчас покажу.

Я беру её руку, престарелый скоморох, подпрыгиваю, неловко обнимаю её за талию, и мы делаем несколько туров. Всё трясётся: Гектор с Андромахой, Орлеанская дева с королём Карлом, турки, китайцы… Амалия фон Левецов в парике, в золотисто-зелёном платье, с пышным розовым бантом на шее, с подвесками до обнажённых плеч, – маркиза де Помпадур. Дочь Ульрика в наряде гётевской Лотты, пришлось-таки прочесть знаменитый роман, а кто же Вертер, неужели его превосходительство? Бедняга Вертер застрелился, помнит ли об этом Ульрика?

«У нас в школе тоже хотели устроить маскарад».

Какой же наряд ты выбрала себе, Таня?

«Никакой. Вечер отменили».

Почему?

«Отменили, и всё. Из моральных соображений».

Я не пытаюсь уточнить, в чём было дело, я нахожу эту отмену резонной и рассказываю Тане о том, что на балу в кургаузе произошло нечто из ряда вон. Документальных подтверждений этому событию нет, если не считать маловразумительных намёков в письмах двух-трёх современниц. Но мало ли слухов ходило в те дни в Мариенбаде о тайном советнике и Ульрике. Почему автор «Жизнеописания», серьёзный учёный, счёл возможным упомянуть эту сплетню? Очевидно, не находил её такой уж неправдоподобной. Оба, Гёте и девушка, на минуту покинули зал, как-то так получилось, что они оказались одни в коридоре, где время от времени пробегали озабоченные лакеи. Поцелуй, – кто был его инициатором?

«Я думаю, она», – сказала Таня.

Нет, всё-таки это легенда.

Прижав ладони к пылающим щекам, Ульрика выбегает к гостям. Кажется, никто не заметил их отсутствия. Тайный советник исчез, не простившись ни с кем.

Карлсбад

1

Гёте советуется с врачом и получает заверение, что с медицинской стороны противопоказаний нет, напротив, брак будет только полезен. Посвящает в свой план великого герцога, старого друга. Карл – Август в восторге и отложил на два дня поездку на военные манёвры в Берлин. В мундире с лентой, при орденах, его светлость нанёс визит госпоже Левецов и вручил ей письмо Гёте. Тайный советник и министр просит руки дочери.

Со своей стороны монарх охотно поддерживает предложение. Будущей супруге Гёте обещана роль первой дамы веймарского двора и годовая пенсия, 10 тысяч талеров на случай вдовства. Мать с младшими дочерьми получит во владение дом в столице герцогства.

Ответ мамаши уклончив; на другой день будущая невеста не выходит из дому, не показывается на террасе пансиона. Внезапная новость: Амалия с барышнями уезжает. Записка от Ульрики: шашап хочет провести остаток сезона в соседнем Карлсбаде; о предложении его превосходительства ни слова. Гёте велит паковать вещи и отправляется следом за женщинами. В Карлсбаде… что в Карлсбаде?

«Отказ, что же ещё…»

Кто-то надоумил Ульрику написать на склоне лет свои воспоминания. Что могла помнить старая дама спустя три четверти века? Маменька ссылалась на то, что Ульрика слишком молода и пока ещё не выражает желания выйти замуж. Но желания не появилось никогда. Мучительно-сладостный труд зачатия остался ей неведом. Фрейлейн Теодора Ульрика Софи фон Левецов, наследница крупного состояния, умерла в приюте Святого Гроба для пожилых незамужних дворянок, близ Тёплица, поздней осенью 1899 г. В этом году был отпразднован 150-летний юбилей Гёте. Ульрике исполнилось 95 лет.

2

Она рассказывает о первой встрече в пансионе Брёзике, 1821 год.

«Бабушка позвала меня к себе, а служанка сказала, что там у неё сидит пожилой господин, хочет меня видеть. Мне идти не хотелось, я как раз занялась новым рукоделием. Когда я вошла к ним, в комнате находилась и моя мама, она сказала: это моя старшая дочь Ульрика. Гёте взял меня за руку, взглянул на меня дружелюбно и спросил, как мне нравится Мариенбад. Перед этим я провела год в пансионе, ничего не знала о Гёте, какой это знаменитый человек и великий поэт, но не чувствовала никакого