Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

«Откуда вы знете?» – она испуганно взглянула на меня. Мы брели дальше.

«Ты промокнешь, – сказал я, – нам надо вернуться».

Она посмотрела на небо. «Ничего вы не знаете. Так вот, я вам скажу… – и умолкла. – Только не презирайте меня. Мы тоже однажды попробовали».

Она добавила:

«С Володей».

Вот как, пробормотал я.

«Да».

Я спросил: «И что же?»

«Ничего».

«Как это, ничего?»

«Так… Не получилось. Он ничего не умеет, а я тем более… – она продолжала: – Это я виновата».

Я не понял.

«Да, сама. Я его спровоцировала. Как ваша Ульрика».

«Но это легенда, Таня. Никакого поцелуя не было. Ничего не было».

«И у нас не было», – печально сказала она.

«Таня, – сказал я и словно прыгнул с вышки в воду. – Выходи замуж за меня».

5

Видит Бог, мне совсем не хочется досказывать. Но придётся. Решил ли что-нибудь этот разговор? Или хотя бы прояснил? Пожалуй, только одно: вот девочка не успела выбраться из детских пелёнок, как очутилась среди трёх мужчин. И оказалось, что только это и важно: она одна, летучий огонь, – и трое мужчин. А кто они такие: желторотый студент, почтенный академик и, наконец, потёртый жизнью, с разрушенной психикой, человек сомнительной профессии, – какая разница?..

«Вольдемар Иосифович», – она назвала меня по имени и отчеству. До сих пор я звался просто Владимиром.

«Раз уж мы решили договорить всё до конца…» – сказала Таня.

«Да, – отвечал я. – Насколько это возможно».

«Вы, как это называется, сделали мне предложение. Папа хочет, чтобы я согласилась выйти за Володю. Это называется помолвка. Папа хочет, чтобы всё было как в доброе старое время. А если я вам скажу, что наоборот? Что он как раз этого и не хочет!»

«То есть как?»

«Я вам не рассказывала про маму. Моя мама умерла. От рака, два года назад… Она была его студенткой, родила меня, когда ей было столько же, сколько мне сейчас. Раньше её портрет стоял у папы на столе. И он всегда говорил, что моя мама похожа на меня. Не я на неё похожа, а она на меня… Потом как-то раз вечером мы сидели, было уже поздно, он стал рассказывать, как они познакомились… Какое это было счастливое время. И как он всё потерял, когда её не стало. Всё, всё потерял – он даже пристукнул кулаком. Конечно, известный учёный и всё такое, за него любая бы вышла замуж, но он больше не женился. И не женится. Он тогда вечером говорил, наверное, целый час… Я на следующий день не пошла в школу, он уехал в академию, я встала, вижу, кабинет открыт, и портрета на столе больше нет».

«Вечером он приезжает, какой-то суетливый, растерянный, Дуся (это наша домработница) подаёт ужин, он говорит, что не голоден, жалуется, что ему надоели все эти совещания, он хочет заниматься своей работой, а не сидеть в президиумах… Я у него спросила, куда девался мамин портрет».

«Вот такие дела, – сказала она, – Вольдемар Иосифович».

«Ты меня звала иначе», – заметил я.

Она рассеянно кивнула.

«Мы с твоим женихом тёзки».

«Женихом? Какой он жених… Я поняла, что отец нарочно оставил дверь открытой… Чтобы я видела… Он ничего не ответил, пошёл в кабинет, я за ним, он выдвинул средний ящик и достал мамину фотографию в рамке. Мама была красавицей, глаз не оторвать. Зачем же было её прятать? Затем, говорит, что теперь ты у меня. То есть он хотел сказать, что я на неё похожа, он и прежде так говорил, когда мама была ещё жива. Но я почувствовала, что он имеет в виду что-то другое. Повернулась и ушла».

«Как-то раз он меня спрашивает – когда уже появился этот Володя: он тебе нравится? Я говорю, красивый мальчик. – Значит, он тебе нравится. – Не знаю, говорю я. – И ты бы вышла за него замуж? – Я говорю: я об этом никогда не думала. Глупый разговор. Мой папаня говорит: значит, так – ты выскочишь за него замуж, а отца бросишь на произвол судьбы. Хорошо зная, что у отца никого, кроме тебя, нет. Что он будет по вечерам ходить взад-вперёд по комнатам и думать о тебе, а ты в это время… Что ж, говорит, я не против, мне твоё счастье дороже…»

«Я было возмутилась, но вдруг почувствовала, как в воздухе пронеслось: он ко мне близко не подходил, но я учуяла. Он был пьян! По крайней мере, заметно выпил. Этого с ним никогда не бывало. Я сказала: тебе вредно! Ты сам говорил, что не терпишь пьяных. Он ответил – очень холодно: ошибаешься, моя милая. Я не пьян. Я просто хотел у тебя спросить, только не отвечай сразу. Я хочу, чтобы ты… ну да. Чтобы ты стала как мама. Моей женой, разве это так странно?.

6

Эта ночь…

Измученный, я ложусь и тотчас засыпаю. Открываю глаза, смотрю на часы: оказывается, я проспал не больше часа. Пью воду, ищу таблетки. Кто-то скребётся в дверь.

Я не двигаюсь с места. Сон как ветром сдуло, но я всё ещё не могу сбросить оцепенение и уверен, что сплю. И когда ручка двери зашевелилась, я почему-то подумал, что пришла уборщица. Какая уборщица в это время? И когда вместо неё в мою келью робко вступила Татьяна, – мне тогда всё ещё казалось, я сплю. Есть такая запись у Новалиса: если спящему снится, что он видит сон, о значит, он близок к пробуждению.

7

Она стоит, прикрыв за собой дверь, в длинном шёлковом одеянии, которое в прошлом веке называлось пеньюаром, но это не пеньюар, на ней белое платье семнадцатилетней Ульрики, с оборками и высокой талией под грудью. Её губы шевелятся.

«Таня! Ты?..»

Она пролепетала:

«Я на одну минутку… Папа спит. Я хочу вам сказать».

«Что, что ты хочешь сказать?»

«Не знаю».

«Таня, это такое счастье, что ты пришла», – бормочу я. Она переводит взгляд с настольной лампы на меня, качает головой, в полутьме блестят её глаза. Она худенькая, поясок перетягивает её стан, она волнуется ничуть не меньше, чем я.

«Что же мы стоим, садись». Но она не садится.

«Я всё думаю… – Она, наконец, овладела собой, чего нельзя сказать обо мне. – Я всё думаю о том, что вы мне вчера сказали…»

«Таня… – Мы стоим и смотрим друг на друга. – Таня, я не могу без тебя… Моя жизнь зашла в тупик. Я не