Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

Она оглядывает зал. Кто-то помахал ей рукой, она рассеянно кивнула.

«Кто я такая…» – промолвила она. С верхнего полуэтажа донеслось пощипывание банджо, стук маленького барабана. Зеленоватое сияние залило чертог, лица гостей смешались в неразличимую массу.

«Кто такая, – повторила она, – могу тебе объяснить, чтобы между нами не оставалось неясности… Я, конечно, не твоя возлюбленная, хотя… и она может стать такой же, как я, почему бы и нет? Каждая девушка мечтает о лёгкой жизни. Так вот, я и есть такая девушка. Вот только не вижу моей напарницы, мы работаем вдвоём, – кажется, у неё неприсутственные дни, – понятно, что я имею в виду?.. Одним словом, я то, что называется девушка для развлечений. Тебя не смущает это слово – девушка? Между нами – только не выдавай меня… – мне уже тридцать. Хотя выгляжу я на десять лет моложе, ведь правда? Скажи, что это правда, утешь меня…»

«Но я, – продолжала она, – чтоб ты знал, с кем имеешь дело. Я – высший сорт. Ко мне может подойти не каждый. Только мистер с толстым бумажником. В “Национале” за мной закреплён постоянный номер».

Я досасывал остатки из высокого стакана, она спросила: «Хочешь повторить?» Паша вырос как из-под земли.

«Медленней, – сказала Мария, – и делай паузы между глотками». Она смотрела на меня, влюблёнными глазами, не мигая, и, клянусь, это была Мэри. Это был её взгляд, когда она сидела за столом, а я стоял посреди комнаты в расстёгнутой шинели с поднятым воротником.

«Ошибаешься, мой милый… А впрочем, какая разница… Я всё думаю, не поехать ли с тобой, ты мне нравишься… Ты мне ужасно нравишься».

В чём же дело?

«Не могу».

«Почему?» – спросил я тупо. Она рассмеялась. «Дай-ка я тебе поправлю…» – и протянула руку к моему галстуку – или это была бабочка, голубая в белый горошек?

«Потому что у тебя нет денег!» И я с ужасом вспомнил, что у меня в самом деле нет ни гроша. Сколько может стоить это питьё? Зачем я только сюда притащился… Я ощупываю, обхлопываю себя в поисках несуществующего кошелька.

«Не волнуйся, – Мэри махнула ладошкой, – мы это уладим».

Она продолжала:

«Глупые вы дети… Нет денег. Разве в этом дело? Я не могу с тобой остаться, потому что ты – это ты, а я… сама не знаю, кто я. Алкоголь на меня не действует, просто выпивка позволяет понять кое-что… Неужели ты не видишь, что вся эта сволочь, – она обвела глазами столики, – это не люди, а привидения. Открой дверь пошире, ветер дунет, и от них ничего не останется… Я не могу с тобой, потому что ты дитя. Ну, ну, не обижайся. Ты ведь ещё ни разу не был с женщиной».

«Откуда это известно?» – проворчал я.

«Тут и гадать нечего, по тебе видно. Как ты себя ведешь. Как ты на меня смотришь… Да и твоя мордашка, не сердись. На тебе всё написано, малыш! Я желаю тебе успеха с твоей Мэри, только знаешь… Лучше чтобы она осталась такой, какая есть. То есть я хочу сказать, лучше будет, если у вас ничего не будет…»

Она швырнула на стол купюру. И мы вышли в морозную ночь.

Крестовоздвиженский

1

Мы успешно штурмуем трамвай, удалось, вознеся пустую корзину, втиснуться на площадку, я остался внизу и протягиваю ей над головами чемодан, тоже пустой. Ухватившись за штангу, стою у подножки, одна нога касается земли, другая на ступеньке. Медленно, тяжко, стряхивая пытающихся уцепиться, ковчег отваливает от пристани, и на каждой остановке, похожей на дебаркадер, его осаждают новые толпы. Зато обратный путь легче. Притиснутый к стеклу, я стерегу багаж на задней площадке, Мэри где-то в вагоне, рельсы бегут у меня из-под ног, трамвай шарахается из стороны в сторону, колёса визжат на поворотах из переулка в переулок; приехали, Мэри роется в кошельке, расплатиться с заведующей, я несу вещи с бельём – чемодан и корзину, она семенит следом в подростковом своём пальтеце с вытертым мехом, обвязанная антикварной шалью крест-накрест; мы бредём до поворота в Крестовоздвиженский, вступаем во двор, поднимаемся по ступенькам, где поколения жильцов оставили в камне круглые вмятины. Дверь в лохмотьях войлока, дощечка с фамилиями – кому сколько звонков. В полутьме она ищет ключ от английского замка.

2

Моя помощь больше не нужна, Мэри занята разборкой белья, ещё раз – всё ли вернули, мне пора идти; не поднимая глаз от раскрытого чемодана, равнодушным тоном она спрашивает, не опоздаю ли я на занятия, я медлю. Я не в состоянии двинуться с места. Она занята бельём. Воздух тяжелеет, сгущается сумрачный день.

Вздохнув, она вытягивает из-за шкафа старинную, странную вещь, матерчатую загородку на деревянных ногах, вместе мы раздвигаем створки, осторожней – шаткое сооружение вот-вот повалится. И вообще – к чему это? Для чего понадобилась ширма? Она таки рухнула. Мы давимся смехом, приключение разрядило атмосферу. А дальше, что же произойдёт дальше? Светает, я всё ещё не очнулся и допиваю кофе. Если я хочу что-нибудь записать, то это можно сделать только сейчас. Ополоснуть посуду, включить аппарат. Светится пустынный экран. Вся моя жизнь со мной, прошлое, будущее – какая разница, всё едино, оттуда я вспоминаю своё будущее. Вспомнить будущее, что сей сон значит? Ограбить прошлое, отнять у него его несбывшееся будущее…

3

Мне пора уходить. Чистое бельё лежит стопками на кровати, на старом продавленном кресле. В теремах живут царевны, не живут – цветут. При условии, однако, что они экипированы, как положено.

Там, за ширмой, она что-то делает, высунулась голая рука, я подаю ей то одно, то другое, она там прыгает на одной ножке и чуть было не уронила ширму. Так и случилось бы, если бы я не подскочил. Э, э! Чур не глядеть.

Но я и не решился бы, не хватило бы смелости заглянуть туда. Между тем тёмное чувство говорит мне – она как будто не против. Оттого и воскликнула: не глядеть.

Монитор опустел, нас обоих поглотила электронная бездна, я стучу по клавишам компьютера, я хватаюсь за ненадёжную ширму – как бы для того, чтобы не дать ей упасть, но мои пальцы разжимаются, рушится загородка, и мы стоим друг перед другом. Всё как было, и всё по-другому; ошеломив на мгновение нас обоих, твоя нагота раскрепостила тебя и меня. Мы свободны, ибо мы те, кто есть на самом деле.

4