Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

Просветлённой вереницей

Глянем в небеса.

Встретят вёсны, встретят птицы,

Встретят голоса.

Ты совлекаешь с себя древнерусский наряд, чтобы надеть чистое исподнее и облачиться вновь, я всё ещё топчусь на пороге, гремят салюты, с треском рассыпаются падающие звезды, жёлтые, красные, зелёные, – армия возвратилась с победой, белозубая, в пилотке набекрень, в шинели без хлястика, на костылях, прыжками стук-стук. Наплевать на хронологию, прошлое, будущее – не всё ли равно? Я не умею тебе объяснить, Мэри, что же всё-таки случилось в этот глухой день поздней зимы, но ты сама, слепым чутьём постигаешь, что произошло. Кто-нибудь усмехнётся. Ты сама теперь улыбнёшься: подумаешь, событие, увидел барышню, какова она есть. Тебя обступили сенные девушки. Двое стягивают с тебя длинную холщёвую рубаху, третья подаёт свежую, ещё одна держит наготове запону, девичий прямоугольный отрез с застёжками. Наконец, оденут царевну в расшитый навершник с просторными рукавами. Рыжие вьющиеся волосы подхвачены лазоревой лентой, на тебе венец.

Ты протягиваешь из-за ширмы голую руку. Дай-ка мне… Нет, не та. Она хочет надеть другую рубашку. Я перебираю стопку белья. Опять не то. Бр-р, ей холодно. Стылый гниловатый день, конец зимы. Надо было ехать куда-то к чёрту на рога, на Абельмановскую заставу. С прачечными было туго.

5

Помнит ли она.

После некоторого молчания: «Помню».

«Что ты помнишь?»

«Я всё помню».

«Ты волновалась?»

«Да, очень».

«Ты себя когда-нибудь рассматривала?»

«Где?»

«В зеркале, где же ещё».

«У нас не было зеркала – такого, чтобы можно было увидеть себя всю».

«Зеркало в шкафу. С внутренней стороны…»

«Не было. И к тому же я стеснялась».

«Стеснялась самой себя?»

«Да, представь себе».

«Тебя волновала твоя нагота?»

«Да… очень».

«Как же это вышло…»

«Что ты меня увидел? Не знаю».

«Но ты этого хотела», – сказал я.

«Сама не знаю… Что-то такое было, словно меня кто-то принудил. Как будто это было необходимо. А я сопротивлялась».

«Тебе было стыдно?»

«Нет. Страшно. И в то же время что-то зудело: а вот возьму и покажусь».

«Это было твоё решение».

«Не моё. Что-то такое во мне было. Как будто прыгнуть в воду. Страшно – и тянет. Я думаю, – проговорила она, – это было наше общее наваждение».

«Скажи, Мэри… Для тебя было важно, чтобы это был именно я, то есть именно я тебя увидел, – или неважно кто, лишь бы мужчина».

Она засмеялась – там, за тысячи вёрст, в несуществующей Америке: «Какой мужчина – ты был всё ещё ребёнок».

«Тебе не приходило в голову, что всё это – мы были одни, и ты как будто согласна раздеться, и я увидел тебя, – что это может кончиться…»

«Этим самым? Конечно. Такая мысль всегда где-то прячется, только мне совсем не хотелось. И потом, где? Не на полу же. На кровати стопки белья. – Она смеётся. – А тебе?»

«И мне не хотелось. Я, по правде сказать, об этом совсем не думал».

«А о чём же ты думал?»

«О тебе».

«Но я тебя провоцировала. Это было испытание».

«Это было… даже не знаю, как это назвать».

Мэри, что с тобой? Ты молчишь. Я слышу твоё дыхание. Или мне показалось? Я отодвинул ширму. Или ты её задела; или она сама повалилась. Ты успела отвернуться, стоишь спиной ко мне. Ты – сама, какова ты есть, какой тебя создали твои предки, длинная череда, и, может быть, ещё кто-то посторонний; и сам я, наконец, понимаю, что я – это я и больше никто, не просто тот, кто говорит о себе: я; и мы с тобой наедине, и между нами только твоя узкая спина, тусклое золото волос, девически опущенные плечи. Глухой, бездыханный день, похожий на вечность, и то, чего я ещё никогда не видел: ложбинка между лопатками, хрупкая талия, расцветшие бёдра и нежные ягодицы. Ты поднимаешь тонкие руки к затылку, чтобы подхватить упавшие волосы, я вижу под мышками рыжие завитки, ты произносишь неожиданно низким, грудным голосом неясные слова, что-то вроде сюда нельзя – как если бы это было сказано на древнеславянском, на греческом, на египетском языке, а в переводе на русский – останься, не шевелись, смотри на меня! И, как во сне, в заэкранной вечности, я послушно беру её за плечи и поворачиваю к себе.

Я думаю, что могу сейчас записать нечто самое важное о себе, только сейчас и больше никогда, потому что моё «сейчас» – это и клокочущий кофе, и стояние у окна, шаганье по комнате из угла в угол, и твоя комнатка в Крестовоздвиженском, где ты скрылась за ширмой; я думаю, что в ту минуту, когда я, наконец, тебя увидел, когда ты стояла спиной ко мне, когда повернулась или я тебя повернул к себе, я постиг то, что философ назвал абсолютным настоящим. Ты морщишься: опять философия… Но причина тому – твоя нагота: сбросив всё, что было на тебе, – одеяние царевны, костюм всадницы, которую напугал Печорин, домашнюю кофту, когда ты сидела за столом под оранжевым абажуром, – сбросив одежду, ты лишилась тайны, чтобы облечься в новую тайну.

В теремах живут царевны. Я хотел тебе объяснить, Мэри… в том-то и дело, что они живут вечно. Для них нет будущего, для них есть только одно настоящее. Я постиг это хитрое устройство времени, которое не уничтожает себя, как бегущие над крышей буквы световой газеты, нет, но попросту отступает, уступает место непреходящему, настоящему; я это понял, когда увидел тебя всю, и твои губы всё ещё шевелились, как бы желая сказать: уходи, сюда нельзя, – я понял, что обрёл это утраченное, казалось бы, навсегда сознание вечности. Ты стоишь, опустив руки, рыжие волосы упали тебе на глаза, и полдень длится без конца.

2012

Из сборника

«Отечество изгнанных»

О Руская земле, уже за шеломянем еси!

Слово о полку Игореве

Хорошо быть чужим,

Хорошо быть ничьим.

Ветрам встречным и поперечным

Парус поставило сердце.

Аноним 50-х годов

Ветер изгнания

Leb die Leben, leb sie alle,

halt die Traume auseinander,

sieh, ich steige, sieh, ich falle,

bin ein andrer, bin kein andrer.

P. Celan. Aus dem Nachlafi[18]