Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

первого. Ты сидишь весь вечер, не вставая из-за стола, я даже не могу сказать, какого ты роста, надеюсь, не выше меня, ничего не знаю о твоей фигуре, и странно, что она меня не занимает. Только взгляд!

«Но ты же в концов увидел. А до тех пор – кого ты видел: княжну Мэри? царевну? Ты должен был увидеть в конце концов, какова я из себя».

Опомнившись, компьютер возвращает её старое, неузнаваемо-узнаваемое лицо, ты, наверное, не решаешься спросить, сколько мне лет, впрочем, ты и так знаешь, я ведь старше тебя на целый год. Сейчас это не имеет значения; ничто уже не имеет значения, но тогда – догадался ли ты, что я – это я вся, с ног до головы, со стоптанных туфель до причёски, и что девчонка в 18 лет – это женщина. Послушай, мы должны прерваться, – там, в далёком будущем, она оглядывается: когда приезжают внуки, в доме всё вверх дном. Что я хотела сказать: ты должен помочь мне с бельём. Ты никогда не бывал у меня? Из дома сестры, как выйдешь, поверни налево, к Арбату; пройдёшь мимо сквера и нашей школы. Крестовоздвиженский переулок, первый направо.

5

Путешествие в прачечную: я несу пустой чемодан и корзину. Через двор, под арку ворот, по переулку налево, она торопится следом, я повис, уцепившись за штангу, одной ногой на подножке трамвая, рядом и надо мною другие, кто-то обхватил меня, чтобы удержаться, – вот откуда «трамвайная вишенка страшной поры» – кто тогда слыхал эти строки? За мутным стеклом в окне вагона её глаза блуждают, она там в тёплом шерстяном платке, юная бабушка. Вагон тормозит толчками, сойти с подножки нельзя ни в коем случае, местечко, где уместился нога, тотчас будет занято, толпа ждёт, колышется на каждой остановке, нет уж, извольте ждать следующего трамвая – и четыре увешанных гроздьями пассажиров площадки, оба вагона тяжело трогаются с места, визжат колёса, зелёные искры сыплются с дуги, трамвай поворачивает на конечное кольцо, я стою, мешая вываливающимся, спрыгивающим, жду, когда ты покажешься на площадке, чтобы принять у тебя корзину и чемодан. Царевна смотрела заставки. «Царица, а не царевна!» Интересно всё-таки, кто стирал им исподнее, кто крахмалил рубахи?

Мы поднимаемся по лестнице, я тащу чемодан и корзину с бельём, отдых напрасен, дорога крута. Вечер прекрасен, стучу в ворота. Господи, причём тут Блок? А вот при том. Мы вваливаемся с нашей добычей в полутёмный коридор коммунальной квартиры.

Комната с широким окном, зимний подслеповатый день, двор, заваленный снегом, который свозят из переулка. Терем высок, и заря замерла… а в Сан-Диего жара – тридцать градусов и плещутся воды, катят волны Мексиканского залива. Мэри, как всё это соединить?

«И не надо. Невозможно».

Нечего тут разводить философию, говоришь ты или хочешь сказать оттуда, из-за океана, за тысячу вёрст и лет. Усталая, в зимнем пальто ты присела в уголке, сбросив бабушкин платок на плечи, встряхиваешь медью волос. Отчего же нельзя соединить?.. Ещё разок проверить, все ли вещи на месте, прошлый раз одной сорочки, самой красивой, с кружевами, не досчиталась. Чистое выглаженное бельё разложена на кровати, на табуретке. Мы разворачиваем и ставим ширму. В смутном предчувствии чего-то, что должно, наконец, произойти, я слышу издалека стук моего сердца. А ведь если подумать, протереть глаза, – что такого особенного произошло?

В кромешной тьме зажечь лампу, седьмой час в начале. Посидеть, спустив голые ноги, из беспамятства вынырнуть в земную сумятицу, пройтись, пошатываясь со сна, по комнатам. Кофе клокочет в старой кофеварке, и вся жизнь впереди.

6

А вот я тебе сейчас докажу, как легко всё сцепляется, ведь в мозгу нет отдельных ячеек – фолиант памяти хранят все клетки совместно, морозец такой славный, почему бы не прошвырнуться по главной улице, – помнишь? – той, что, оставив позади Манежную площадь, Исторический музей и выезд на Красную площадь, течёт вниз мимо Телеграфа к Триумфальной площади, впрочем, уже успевшей стать площадью имени лучшего, талантливейшего. Любишь ли ты Маяковского? Нет, пожалуй; после Блока он несъедобен.

«Почему, Мэри?»

«Так… Не люблю эту жестяную поэзию».

Улица Горького

1

Стоп. В двух нижних полуэтажах помпезного гранитного дома сияет призрачными огнями коктейль-холл, наимоднейшее словечко, знак эфемерной дружбы с бывшим союзником. Уже вот-вот будет произнесена речь в Фултоне, вот-вот грянет напоминание о капиталистическом окружении, исчезнут щеголеватые английские офицеры в темно-зеленых шинелях, перестанет ходить по улице Горького двухметровый красавец-негр в нашивках, умолкнут песенки: «Путь далёкий до Типерери» и «Зашёл я в чудный кабачок», и «Хорошо нам с тобой, милый мой, Билли-бой». Но «кок» ещё манит призрачными огнями. Мы с тобою там не были, Мэри, и никогда не будем, и всё-таки можешь мне поверить, можешь считать это выдумкой, грёзой нищих: входим.

2

Минуя презрительного швейцара в чёрно-золотом одеянии, не удостоив взглядом подскочившего гардеробщика, вступаем в область предания, я в тройке шикарного покроя, великолепно сидящей на мне, манжеты с запонками, галстук неописуемой расцветки, ты – на тебе голубое, искрящееся платье с квадратными плечами, рыжие волосы сзади подвиты внутрь, как у Марики Рёкк, декольте узким мысом вдаётся в расщелину полуприкрытых грудей, вокруг лебединой шеи цепочка с медальоном в ямке между ключицами, крохотная сумочка через плечо на длинном ремешке до бедра. На тебя оглядываются. Мерцает стекло фужеров. За столиками сидят мертвецы. Официант склонил над нами лакированный череп с пробором. «Привет, Паша», – произносишь ты бархатным каким-то, грудным и неузнаваемым голосом и заказываешь «полярный со сливками».

Она добавила: «Два. Мне покрепче». Тут наконец я заметил, что это вовсе не Мэри.

«Как вас звать?» – спросил я растерянно.

Она удивлена. «Меня? Но ты же знаешь – Мария; здесь меня зовут Мэри. Хотя по-настоящему моё имя другое».

Я хочу спросить: какое?

«Не скажу. С каких это пор ты говоришь мне “вы”»?

«Конечно, Мэри, просто я тебя не узнал…»

«Вообще-то, если по-русски, ко мне все обращаются на ты, так здесь принято. Как по-английски: у них там одинаково: что “вы”, что “ты”… Да кому я это говорю, ты ведь писатель, – сказала она, посасывая через соломинку коктейль, – тебе должно быть это известно…»

Какой писатель, хочется мне возразить, когда это ещё будет… «Ты знаешь английский язык?» – спросил я.

«Немного. Здесь это необходимо».

3

После двух-трёх глотков я почувствовал, как тонкая струйка выстрелила в мозг.

«Мэри, – сказал я, – это ты или не