Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

Молча, дыша ртом, не сводя с меня расширенных зрачков, она берёт меня за руку и кладёт себе на грудь. Это всё-таки пеньюар, и под ним ничего нет. Я чувствую под моей ладонью маленький плоский сосок и толчки сердца. Но на самом деле мы всё ещё стоим на лесной тропе, под моросящим дождём, она хочет раскрыть зонтик, не получается, она вертит его в руках.

«Я к тебе приду… – шепчет она. – Ночью, во сне».

Часть четвёртая

Арбатские переулки

Дали слепы, дни безгневны.

Облака плывут.

А. Блок

1

Мэри, кто это написал? – Не знаю. – Нет, ты помнишь. Ты должна помнить: Блок. «В теремах живут царевны, не живут – цветут». – Да, верно. – Но как можно жить с этими стихами, когда вокруг нищета и разор? Какие терема? Когда армия-победительница, разбитая, возвращается эшелонами калек, ветераны, стоя на костылях, торгуют самодельными зажигалками на Тишинском рынке, безногие протискиваются, скрипя колёсиками своих тележек, в проходах пригородных поездов, собирают на выпивку, слепые поют военные песни? «Враги сожгли родную хату…» Когда хрипящих, оскаленных, с торчащими рёбрами на раздутых эмфиземой боках, лошадей бьют наотмашь дубинами, чтобы столкнуть с места вагонку с брёвнами на лагерных лесозаготовках?.. Смех, да и только.

Но это было, было.

Я была царевной и смотрела заставки. – Ошибаешься, милочка: это царица смотрела заставки, буквы из красной позолоты.

Я была княжной Мэри в амазонке и сидела боком в дамском седле, я обмерла, когда Печорин выехал из зарослей, в горской мохнатой шапке, в тёмно-бурой черкеске и белом бешмете, с кинжалом на поясе. «Боже мой, черкес!»

«Ne craignez rien, madame, – сказал я, усмехнувшись, – не пугайтесь. Я не более опасен, чем ваш кавалер».

Жить в России – и читать эти книжки, и твердить волшебные строки – как это совместить? Да никак. Как связать времена жизни… Связать невозможно. В кромешной тьме, проснувшись, я зажигаю лампу, на часах начало седьмого; я сижу на моём ложе, одеяло на коленях, и созерцаю свои голые ноги. Из безвременья вынырнуть в земное время – для этого тоже требуется время. Я скитаюсь по комнатам. Холодный душ, примитивная гимнастика. Рассвет отказывается наступить, всё ещё не прошло ночное оцепенение, кофе не готов, а тем временем время уходит. Жизнь уходит, Мэри! Собрать непослушные, скользкие мысли, как бывает, когда ноги у пешеходов разъезжаются на обледенелом асфальте, и кто-то шлёпнулся там на тротуаре; сполоснуть посуду после скудного завтрака, – жизнь уносится прочь, если я хочу что-нибудь записать, то когда же, как не сейчас. Пустынный экран – как пустыня мозга. Вот оно, коварство письма, двойное предательство электроники и литературы: выстукиваешь букву за буквой, одну фразу за другой – и самого себя не узнаёшь. Бесплодность попыток выразить себя: ведь «я» – это всего лишь тот, кто говорит о себе: я.

Но позвольте – какой компьютер в первую зиму после войны, какая литература… Вот часовня, как прежде. А рядом огромное здание неизвестного назначения заслонило старый павильон метро «Арбатская». Прочь отсюда. Куда же? Я сбрасываю ночной халат, они меня ждут, пять минут до начала сеанса, толпа всё ещё теснится перед входом, просят лишний билетик. Зал полон, протискиваемся между рядами, моя двоюродная сестра впереди, я плюхнулся посредине, за мной, запыхавшись, разматывая шарф, ты, рыжекудрая Мэри. Серым дождём шелестит полотно, мелькают титры, и вот он, блескучий, как финифть, миф нашей жизни: вот она! In der Nacht ist der Mensch nicht gern alleine![16] Ночью, ax, как не хочется быть одной… Прелестная Марика Рёкк, Девушка Моей Мечты, писклявый голосок, и ножкой дрыг-дрыг.

2

Нет, вы только взгляните. Сегодня канун западного Рождества, нас завалило снегом. Рейсовые самолёты не поднимаются с аэродромов, поезда застыли на заснеженных путях, остановилось движение на автострадах, девушки из Автомобильного клуба, в меховых капюшонах, пробиваются к застрявшим в дороге, разносят одеяла и горячий бульон, светает, сиреневый снег, бледнолиловое небо, и глаз не отведёшь от волшебного театра зимы, не различишь, где тротуар, где проезжая часть. Отойти от окна. И взад-вперёд по комнатам, в серо-молочном сумраке моего одинокого жилья.

Я вызвал тебя накануне вечером из виртуального ничто, словно из потустороннего мира, – знаю, что ты уже давно в Америке, жива ли ещё? Увижу, как ты сидишь за столом под большим оранжевым абажуром, у родителей моей сестры, никого давно уже нет на свете, и вот я включаю экран, колеблясь и страшась, и любопытствуя, как ты выглядишь, с тайным сознанием, что я-то не изменился. Ведь я живу во всех временах. Передо мной твоё лицо, крашеные волосы, седые у корней, мешки под глазами, ты что-то говоришь, я догадываюсь по шевелению губ: кто это? Блок?

Разумеется, я узнал её, и она меня узнала, хоть и с трудом, – я могу это объяснить тем, что компьютер неузнаваемо искажает черты.

Сегодня последний Адвент, в снежной мгле, в круговерти мерцают огромные цифры, халдейские знаки Нового года, сияют звёзды Давида, пурга раскачивает гирлянды цветных лампочек в центре города, где вознеслась огромная ель, – о Tannenbaum, о Tannenbaum, wie grim sind deine Blatter[17], – и вся площадь заставлена лавчонками с мишурой, толпится народ, торгуют дымящимся глинтвейном; давно уже наступило другое столетье, но я всё ещё не привык к новым цифрам; я стою у окна, мне только что исполнилось семнадцать; продлись война до осени, я был бы призван и убит в последних боях, как те, в Берлине за день, за час до прекращения огня, но эта мысль меня нисколько не занимает, на занятиях я сижу в отцовской шинели, чтобы не выставлять напоказ заплаты на ягодицах, впрочем, и на них наплевать; на чём же, стало быть, мы остановились? Я сворачиваю на улицу Фрунзе. Мой отец ещё помнил старое название – Знаменка, я шагаю по левой стороне, вот и окно на первом этаже. Дом с колоннами, импозантный вход, обманчивый ампир. На самом деле там обыкновенные коммунальные квартиры.

«Ты помнишь, как я приходил вечерами, ты сидела за столом под абажуром. Ты переселилась к моей сестре, потому что в вашем доме нарушено отопление и то и дело отключают свет».

Разумеется, она помнит.

«На стене висит фотография: девочки в школьной