Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

вы сочтёте меня сентиментальным идиотом, – для меня это был век девушек. Если кто-нибудь или что-нибудь могло заглушить рёв и песни каннибалов, заслонить руины и трупы, то это были они: нежные, смеющиеся, замечтавшиеся, погрустневшие, загадочные, – ведь поведение девушки – всегда загадка. Да, это было явление девушек, их было не так много, их невозможно забыть.

Так вот, две или три недели после смерти тёти Ривы я прожил в старой квартире вместе с новыми поселенцами; потом где-то ютился; пока, наконец, милиция не выставила меня из столицы. Надо было работать, занимался чем попало. Между прочим, успел побывать в должности подсобного рабочего на Центральном почтамте. Импозантное здание на углу Чистых прудов и улицы Кирова, говорят, красуется до сих пор. Там теперь что-то торговое; в моё время в просторном зале со стеклянной крышей находился почтамт, а вокруг на этажах экспедиции другого почтамта, газетно-журнального: продукция доставлялась из типографий, сортировалась и рассылалась по всей стране.

Появилась барышня, все другие – там работали одни женщины – казались мне старухами. Она стояла за пультом и регистрировала джутовые и бумажные мешки с почтой в особой ведомости. Вероятно, ей было не больше двадцати. Лоб и нос у неё были напудрены, брови подбриты и подрисованы, на губах алая помада. Усердно писала, склонив голову в беретике, из-под которого спускались подвитые снизу локоны. Через всё помещение от упаковочной экспедиции до люка, ведущего вниз, на платформу, где стояли грузовики. Шелестела лента транспортёра, я подтаскивал мешки, выкликал номера и бросал мешки на транспортёр. Я едва отваживался взглянуть на эту царевну. Как её звали, так и не узнал. Вскоре она исчезла; за ней и я.

Завершу здесь летопись ранних лет, – раз уж начал, – несколькими пояснительными фразами. Попытки зацепиться в Москве, как уже сказано, не удались. Слоняясь по коридорам недоступного для меня университета, я познакомился с ещё одним неудачником, юношей по имени Марк Леви; он тоже не прошёл конкурс. На мою беду мы сблизились. Он приехал из Жмеринки, захолустного городка где-то на Украине; во время войны его родители погибли в гетто. У этого Леви была навязчивая идея, – думаю, не только у него: он считал, что всё повторится. Что повторится? Всё! И поэтому у евреев всегда должен оставаться запасный выход, мало ли что произойдёт. Выход называется Эрец Исраэль. Своё государство, понимаешь? Признаться, я в то время о его существовании даже не подозревал. Бросить всё, двинуться туда? А если ты живёшь в стране, откуда уехать так же невозможно, как забросить камень так высоко, чтобы он не упал обратно? Но оказывается, находятся люди, которые все-таки уезжают. Ты здесь один, говорил Марк Леви, у тебя никого нет. А в Израиле тебя встретят как брата. Мы расстались, некоторое время я получал от него письма. Признаться, его идея меня не вдохновляла. Потом он куда-то пропал. Так или иначе, но кратковременная дружба оказалась роковой.

3. Где-то в России

От тюрьмы, да от сумы не зарекайся, гласит национальная мудрость. Народ, присягнувший на верность тюремно-лагерному режиму, не мог найти лучшего поучения. Для нашего времени смысл этого завета был прост и понятен. Всякий, кого угораздило родиться и жить в нашей стране, обязан считаться с вероятностью рано или поздно угодить в застенок. Азбучная истина, – да только не для такого простофили, как я. Да, меня ожидало ещё и это… Не стану распространяться, почему и отчего: причина и повод нашлись без труда. Меня остановили на улице, позже я узнал, что это довольно обычный способ. Вежливый голос окликает тебя, цепкие руки втаскивают в машину. Я был доставлен в сверхсекретную Внутреннюю тюрьму в недрах знаменитого здания на Лубянке, тогдашней площади Дзержинского, позже переведён в Бутырки – назовите мне кого-нибудь, кто о них не слыхал. Осень сорок девятого, чрезвычайно урожайного для госбезопасности года я провёл в утлой, до отказа набитой камере следственного спецкорпуса, воздвигнутого ещё при наркоме Ежове. (О том, что мне предстояло, – о лагерной одиссее в заболоченной тайге на дальнем Северо-Западе – вы уж извинните, говорить сейчас не хочу и не буду.)

В тюрьме всё было подчинено десятки лет назад заведённому ритуалу. В полдень недреманное око восходило в дверном глазке, откидывалась кормушка. Надзиратель утробным голосом называл инициалы, нужно было откликнуться. Ключ скрежетал в замочной скважине. Мы выбирались. Марш по коридору мимо ограды и сетки над провалом нижних этажей, железная коробка лифта, гром засовов. Выходная площадка и близкое дыхание воли. Далее мы шествуем гуськом вслед за конвоиром в туго подпоясанной шинели с сержантскими лычками на погонах, с кобурой на бедре, перед нами гремят шаги, покачивается узел ореховых волос под фуражкой с синим околышем. Завитки вокруг нежного затылка… Верите ли, дорогая, это была девушка! Подковки её сапог цокали по асфальту. Не помню, чтобы она хоть раз взглянула из-под своего картуза на нас. Всем своим видом, независимостью, походкой девственной Дианы она демонстрировала холодное презрение к врагам народа. И она пропала, втолкнув нас, одного за другим, в прогулочный дворик, каменный мешок над небом Москвы, защищённый стенами и вышками, – исчезла, чтобы навсегда остаться в моей осиротевшей памяти. Как она оказалась в этом царстве лжи и насилия? Что с ней стало, сменила ли она свои лычки на звёздочки, вышла замуж, родила детей?

4. Океанский берег

…Продолжаю свои заметки на другой день, и снова (вместе с вами, дорогая) спрашиваю себя, чего ради я затеял этот рассказ. Я не собираюсь излагать всю путаную историю моей жизни. Судьба евреев – скитаться; одиночество и бесправие гнали меня в неизвестном направлении, обстоятельства швыряли по разным углам огромной нашей России, я переменил много профессий. Не об этом речь. Как вы знаете, я давно не живу в стране моего родного языка. В стране, чья глухонемая, каменная враждебность встречала и провожала меня всю жизнь. А дальше? Поселиться в Израиле, на прародине пращуров, мне так и не пришлось. Давно уже ваш слуга сделался гражданином Соединённых Штатов, из моих окон виден седой океан.

Моей мечтой было поселиться в какой-нибудь глухомани, подальше от шума и многолюдства, не слышать ни польской, ни русской речи, не слушать радио, не читать газет, не вперяться ежевечерне в домашний экран. Я обретаюсь на острове, где жителей всего несколько тысяч: рыбаки, ремесленники, мелкие торговцы. Между прочим, здесь жила одна известная писательница, бельгийская француженка по имени Маргарита Юрсенар, поселилась с той же целью уединения. Вилла, где она умерла, стоит никем не посещаемая –