И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

на шестерых, палатки, разводить веселый и жаркий пионерский костер… Стоянок было сделано четыре, на каждой из первых двух простояли около полутора суток, да третьей – полных два дня, а на последней задержались на целых три, чтоб подкопить сил на обратный поход, да и место было чудо, как хорошо: высокий песчаный берег у излучины расширявшейся в этом месте Кухвы, высокие корабельные сосны, тонкими бронзовыми струнами устремлявшиеся к небу в закатных лучах. Они довольно значительно отклонились от первоначально продуманного и согласованного с лагерным начальством маршрута: слишком уж непролазными оказались буреломы вдоль той стороны реки, по которой предполагалось движение, поэтому, выбившись из сил, пыхтящие и исцарапанные, решили переправиться на противоположный берег. Речушку форсировали босиком, высоко подвернув походные шаровары; быстрая теплая вода кое-где заходила за колено, круглые красноватые камушки не ранили детские ноги, а на другом берегу сразу нашлось приятное, светлое место для привала или даже ночевки.

– Плохо, что с маршрута ушли, – задумчиво сказала Люся, глядя, как запыхавшиеся, молчаливые от усталости дети сбрасывают рюкзаки и валятся на сочную нетронутую траву. – Теперь случись что – и не найти нас…

– Если что случится – мы и сами вернемся, – пожала плечами Зина, отмечая на карте их новый путь. – Да и зачем нас искать? Кому? Брось! Посмотри на детей: у них уже щеки, как свекла, тут и до теплового удара недалеко. А по той стороне как бы они сейчас шли?

– Девочки! – Лиля, которая только что была ни жива, ни мертва, подбежала, сияя: – Тут такая натура! Красотища! Давайте с ночевкой! Завтра можно такие этюды написать! Ребята! Кто хочет писать этюды?

– Сначала палатки надо поставить и назначить дежурных по еде! – оборвала Зина. – А потом уже дурью маяться…

Добрая Люся глянула на нее укоризненно, Лиля надулась и пошла за своим рюкзаком…

Но в целом поход оказался нетрудным и веселым: много было пионерских песен у костра – так сказать, официальная часть программы:

– Взвейтесь кострами, синие ночи! – бодро запевали Люся, Лиля или Зина, но ночи здесь, на Северо-Западе, были скорей, цвета лунного камня, с легким синеватым оттенком ближе лишь к самому глухому часу.

Картошку испекли в золе без остатка – и очень быстро, но все этому тайно радовались, потому что как она ни вкусна, а тащить на себе мешки сырых тяжелых клубней весьма неприятно. Другое дело – вылавливать серебристо-черные картофелины острыми палочками из горячей золы, когда от костра остаются только похожие на драгоценные камни в драконьей пещере угли; перекидывать ее, раскаленную, смеясь от предвкушения, меж черных от сажи ладоней; наконец, осторожно разламывать, любуясь желтоватой рассыпчатой мякотью, и дуть на нее изо всех сил, но, так и не дождавшись остывания, круто солить крупной серой солью и страстно поедать, обжигаясь и пачкаясь в золе, прямо с хрустящей горелой кожицей, испытывая острое, чувственное блаженство…

– Ребята, давайте нашу, пионерскую, про картошечку! – перекрикивал все восторженные охи и ахи чей-то звонкий, чаще всего, девчачий голос.

– Ура! Ура! Дым костра,/ углей сиянье, /серый пепел и зола! /Дразнит наше обонянье/ Дым картошки у костра… – подхватывало отовсюду сразу несколько человек.

– Ах, картошка – объеденье…

–…денье-денье-денье… – дурашливо отзывался кто-то, то ли имитируя лесное эхо, то ли просто от избытка чувств.

– Пионеров идеал!

– …ал-ал…

– Тот не знает наслажденья…

– …денья-денья-денья…

– Кто картошки не едал…

– …дал-дал…

И, хотя, в песне, строго говоря, не было ровно ничего смешного – там также пелось и про «бедные желудки», которые «вечно голодны», потому что песня пришла из самых первых, голодных лет, когда пионерская организация носила еще имя Спартака97 – все, включая трех вожатых, буквально помирали со смеху.

Неофициальная часть наступала после отбоя, когда удавалось распихать детей по двум палаткам, девичьей и мальчишеской. В первой рассказывали страшные истории, принадлежавшие удивительному фольклору нового времени и, казалось бы, совершенно чуждые по духу материалистически воспитанному молодому поколению, – но искоренить этот быстро прижившийся обычай глупо было бы и пытаться:

– …каждый вечер она видела, что кровавое пятно на обоях становится все больше и больше… – еженощно нечто подобное доносилось до измотанных, накрутившихся за день вожатых, присевших перед сном с кружками чаю у догорающего костра. – И однажды в полночь прямо из стены показалась огромная рука в черной перчатке…

С мальчишеской палаткой все было понятно: там говорили тише, иногда сдержанно хрюкая, и лишь изредка прорывалось сквозь сдавленный, почти мужской регот:

– А она – это… без трусов стоит!..

Тогда Зина грозно кричала в сторону:

– Я все слышу!!! – и в обеих палатках ненадолго воцарялась лукавая тишина…

Обратный путь предполагался скорым и целеустремленным, предстоял тяжелый пеший переход без обычных занятий и развлечений, лишь с двумя короткими остановками на ночлег, но идти надеялись легче – ведь провизию уже почти всю доели, а натертые пятки за последние три дня основательно зажили.

Три вожатые уселись перед сном на бревне и, прихлебывая травяной душистый чай с колотым сахаром, молча смотрели на плотную паутину тумана, распластавшегося над спокойной рекой, замедлявшей здесь, на плавной излучине, и без того небыстрый бег… Говорить было особенно не о чем – слишком разные у них оказались характеры: категоричная, не терпевшая возражений Зина чувствовала себя неловкой и злой рядом с мягкой и здравомыслящей Люсей, от чего злилась еще пуще; а мечтательная, с глазами «на мокром месте» Лиля, которую могла обидеть любая, без всякого злого умысла отпущенная шутка, была чужда им обеим – да и сама держалась особняком, часто сидя в отдалении с раскрытым альбомом в окружении пары-тройки таких же тихих молчаливых девочек. Пытавшаяся примирить всех и наладить здоровые отношения Люся, привыкшая к семейному ладу, на этот раз не особенно преуспевала – и удивлялась, как люди могут быть такими непонятливыми и сердитыми. Она первая нарушила тишину: