И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

– Девочки, там, случайно, не гроза собирается? Я уже давно слышу эти раскаты… Вот еще один… И еще… Слышите? И как будто полыхнуло в небе… Точно, молния… А вот опять! И ведь приближается!

– Сама ты молния, – оборвала Зина. – Я еще днем слышала. Это учения. Где-то в Латвии. Сейчас, и правда, как будто, ближе стало… Вовремя мы завтра снимаемся!

– А где Латвия? – робко спросила Лиля. – Близко, да?

Зина фыркнула:

– Да буквально рядом, не знаешь, что ли! Граница раньше километрах в трех отсюда проходила – ну, когда Латвия еще не Советская была… Город Резекне ближе всего.

За лесом грохотнуло сильней и отчетливей, гром кругло прокатился по ясному теплому небосводу. Темнота не торопилась, и сон не шел. Они со смутной тревогой вслушались в светлую ночь: воздух вдруг словно загудел, будто в лесу проснулся пчелиный рой. Из давно уж затихшей девичьей палатки высунулось испуганное личико Оли Трофимовой:

– Ой, что это такое гудит, а?

– Учения в Латвии. Спи давай, – строго обернулась на нее Зина, но голос прозвучал не слишком уверенно.

– Точно… учения? – шепотом переспросила Лиля. – Уж очень громко и… странно…

– Девочки, мне даже как-то не по себе… – придвинулась к ней Люся. – Весь день вдалеке грохотало понемножку, но чтоб так…

Все три девушки, поеживаясь от внезапного нутряного холода, как по команде, принялись застегивать кофточки.

– А что это еще может быть? – убеждая уже на товарок, а себя, вызывающе спросила Зина.

– А вдруг… вдруг… это… – Лиля не решилась договорить.

– Брось, – строго сказала на этот раз Люся. – Пошли-ка в палатку, надо выспаться хорошенько, чтобы завтра детей пораньше поднять и выступать с рассветом. Учения приближаются сюда, а мы совсем не там, где должны быть. Не хватало нам попасть под огонь, как те ребята у Гайдара… или не у Гайдара… помните?

И в этот момент земля у них под ногами легко, но заметно дрогнула. Вожатые замерли и вновь изо всех сил прислушались, не заметив, что инстинктивно схватились за руки. Низкий тяжелый гуд исподволь наполнял воздух, было уже ясно, что идет он не из леса, а с неба – сейчас накроет их разом что-то ужасное и непреодолимое, а потом – темнота, пустота – небытие?

Они медленно, лениво и тяжело выплыли из-за макушек сосен – черные на фоне тускло-перламутрового неба, заполняя нездешним ревом мир, стали пересекать открытое пространство над рекой – десятки в геометрически-правильном порядке выстроившихся черных самолетов, будто нескончаемая стая невиданно огромных перелетных птиц. Снизу на крыльях четко виднелись жирные, двойной линией нарисованные белые кресты. Несколько минут пролетали они над остолбеневшими от страха девушками – и ушли на восток, уже за русский, не латвийский лес – туда, где спал вдалеке город Остров, и где-то среди деревьев на зеленом взгорье стояли дощатые здания их пионерского лагеря…

– Слава Богу… Слава Богу… – неосознанно повторяла Люся. – Это немецкие… Германия – наш союзник, у нас пакт о ненападении…

– Да, да, значит, это совместные учения с Германией, только и всего… – пролепетала намертво вцепившаяся в ее руку Лиля…

Но тут, будто рассыпали с небес мешок огромных сухих горошин, прокатилась серия трескучих раскатов уже с восточной стороны – той, куда скрылись черные самолеты, – и затряслась потревоженная дальними взрывами земля, и перепуганные, заспанные, ничего не понимающие дети, шумно дыша и толкаясь, полезли из обеих палаток – выбравшись на землю, они принялись вскрикивать и вопрошать…

Но раздался особенно отчетливый, хоть и далекий, гром, будто разом выстрелило несколько крупнокалиберных пушек, – и тотчас на несколько секунд, как во сне, повисла глубокая страшная тишина.

– Черта с два это учения, – прозвучал в ней хмурый ровный голос Зины. – Это война. Они бомбят Остров. И Пушгоры. И Киевский тракт.

– Идем налегке, – отрывисто распоряжалась Зина, ходя среди торопливо укладывающих вещи детей. – Берем только самое необходимое, остальное бросить. Не разбредаемся, держимся кучно. Я с мальчиками впереди, Лиля в центре, Люся с девочками – замыкающая… Не паникуем. Передвигаемся максимально быстро и тихо. Не болтать, смотреть в оба. Заметив что-то необычное, не кричать, а подойти к вожатой. Рюкзаки укладывать так, чтоб не брякали: где угодно может оказаться вражеский десант. Кто уложился, подошел ко мне и попрыгал… – она бросила зверский взгляд в сторону растерянной Лили, которую явно била крупная дрожь, и рявкнула: – Тебя это тоже касается, растетеха! – но отдать подобный приказ вполне спокойно державшейся Люсе все-таки не решилась.

Парни прыгали с удовольствием, ощущая себя чуть ли не на спецзадании: вот повезло-то нежданно-негаданно! Пионерки осторожно трясли рюкзаками, некоторые из которых были забракованы неумолимой Зиной; дрожащими руками девчонки кинулись переукладывать свои нехитрые вещички под нетерпеливыми взглядами вполне готовых товарищей – но, наконец, Зина была удовлетворена укладкой и коротко скомандовала трогаться. Барабанщик Данька по привычке схватился за палочки и действительно чуть не выдал дробь, – да был вовремя схвачен едва ли не десятком бдительных рук.

– Чокнулся?! – зашипели со всех сторон девчонки, вырывая у него убогий инструмент. – Тут фашисты со всех сторон!

Но на самом деле все это еще отдавало обычной, только чуть более напряженной военной игрой, потому что никто, даже взрослые девушки-вожатые, включая и Зину, до конца не верил в серьезность и необратимость произошедшего. В глубине души всем казалось, что недоразумение вот-вот разрешится чем-то обыденным и легко объяснимым, и будет о чем поговорить в ночной тишине удобных и светлых лагерных палат, пугая друг друга не скучными призраками в белых простынях, а чем-то вполне реальным, лично и глубоко пережитым… А утро последнего июньского дня занималось особенно мирным и не изнуряюще жарким, а ненавязчиво теплым, и хотелось прижаться к прохладному березовому стволу, смотреть сквозь легонько дрожащие кружевной зеленью ветви в высокое, насыщенно-голубое летнее небо, в котором парит остроглазый