И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

– Пустите!!! – истерически завизжала Виолетта. – Я с ребенком!!! Детей пустите!!!

– Здесь беременные женщины!!! – отозвался бесполый голос неподалеку. – Не смейте закрывать двери!!!

– Сволочи!!! Всем дайте пройти!!! – подхватили сверху разнородные голоса. – Здесь такие же люди!!!

Толпа зверски поднаперла сзади, на пистолеты уже не обращали внимания. Вероятно, безошибочный внутренний счетчик времени, тысячелетия дремлющий в каждом теплокровном существе, подсказал обреченным, что последние миги заповедных шести минут – на исходе, и прямо сейчас не успевшие дойти останутся в кромешной тьме – отрезанные, выброшенные, лишенные последних крох надежды…

– А-а-а!!! Гады!!! Ребенка пустите!!! – бабушка с внуком были уже в последнем шаге от двери, но шаг этот сделать было невозможно: их оттесняли в сторону, кто-то, проталкиваясь, ударил Ваню локтем по голове, она слышала, как ребенок коротко ахнул. – Ироды!!!

Виолетта не могла работать локтями, как другие, внезапно выздоровевшие прооперированные с неснятыми швами: единственная из всех, она несла перед собой дитя и не могла ни на секунду отпустить онемевшие руки. Не соображая, она стала бить окружающих ногами – наугад, со всей силы – больные? – пусть: они спасутся, а она через несколько секунд умрет! Ванечка тихо захныкал у нее под ухом, Виолетта ощутила на шее теплую влагу – он плачет, мерзавцы!!! – и, озаренная вспышкой мгновенного решения, схватила ребенка за бока, ощутив острые, хрупкие, будто не кости там были, а хрящики, края подреберий, и стала отрывать его от себя, осторожно приподымая… Резкий звонок грянул изнутри убежища – и тотчас же все перекрыл грубый лай военного:

– Дверь закрывается! Всем отойти! Есть приказ стрелять на поражение! – он выпрямил руку и выстрелил поверх голов.

Оглушительный, словно ракета разорвалась прямо тут, грохот прокатился по подвалу, отскочил от кирпичных стен, обрушился на беззащитные человеческие головы. Ванечка зажал ладошками ушки и закричал; движимая мощным доводчиком дверь стала медленно втягиваться внутрь. Вокруг Виолетты оказалось беснующееся, ревущее, проклинающее, изрыгающее ругательства стадо, чей рев перекрыл вой сирены, – и совершенно невообразимым образом она услышала у своего плеча чей-то едва различимый, не ей предназначенный шепот:

– Не надо, милая… Лучше человеком умереть… чем жить скотиной…

Умереть?!! Ну, уж нет – только не Ванечке!!! На миг обретшая силы титана Ба рывком воздела внука над толпой и – швырнула в стремительно сужающуюся щель двери, в которую, словно помогая, вцепились десятки рук – оттягивая, грозя оторвать от доводчика, от стены, выворотить с корнем…

Виолетта успела увидеть, как Ваня пулей пролетел в проем на толпившиеся по ту сторону головы – и тут же прямо перед ней сухо треснули два прицельных выстрела. Мужчина и женщина, первые у двери, судорожно, уже без мысли, ухватившиеся за нее, один за другим откинулись навзничь, на тех, кто был сзади. Толпа охнула в одну грудь. Последняя щелка тусклого света пропала. Все замерло.

– Убили! – раздался было в непроницаемом мраке чей-то нерешительный крик, но никто не вторил ему.

Две первые жертвы, принесенные в преддверье Великой Крови, были в эти секунды слишком маленькой трагедией, чтобы оплакивать их.

Было даже странно, что при таком скоплении отчаявшегося народа возможна такая глухая и непроницаемая тишина, которая наступила в беспросветно темном подвале больницы. Прекратились сирены, замер равнодушный голос диктора вдали.

– Сейчас е..анёт… – настороженно произнес кто-то с удивительным спокойствием.

– Яко разбойник… – прошелестело рядом. – Исповедую… Помяни, Господи… во Царствии Твоем…

Но ничего не происходило – и именно этого нельзя было вынести. Виолетта с недоумением ощутила свои пустые руки. Вот сейчас… Сейчас… Скорей бы уже… Скорей! И, не выдержав медленно зревшего уже лично в ней взрыва, она, как только что Ваня, зажала уши руками, зажмурилась, сменив одну тьму на другую, и с мучительным захлебывающимся звуком стала толчками набирать воздух в стесненную со всех сторон грудь.

2. Исполнение

Камень, на четверть ушедший в землю, отчищали в шесть рук, как недавно еще снимали оклад с иконы. Старые и новые слои мха слились на нем, образовав плотную, почти живую корку, из-под которой бросались врассыпную захваченные врасплох мелкие насекомые; Василиса дала благополучно удрать перепуганному муравьишке, упорно тащившему на себе сухую хвоинку, – не стала сметать бедолагу с его поклажей – хотя раньше подобной сентиментальностью не страдала. Она усмехнулась сама себе. А Влад вдруг стал ходить вокруг камня осторожно, большими шагами, почти на цыпочках, и на улыбчивое недоумение жены серьезно ответил:

– Ты что, не понимаешь? Это могила. А мы тут топчемся, как три бегемота.

Отец Петр, сосредоточенно вычищавший острой палочкой сор из бороздок на камне, в этот момент поднялся:

– Взгляните.

Супруги осторожно наклонились над валуном:

– Это крест. Православный, – сказал Влад. – Тут кто-то похоронен, тут и думать нечего…

– Все три и похоронены, – кивнул священник. – Сверху выбито: «Воины» – только буквы уж очень неглубокие, гораздо хуже различимы, чем имена… Видно, это слово выбили последним. Собственно, чтобы прочесть, знать надо, что ищешь. Но если знаешь, то сомневаться не приходится. Девушки-солдаты, так надо полагать…

Василиса вгляделась в давно уж, еще ею одной почти прочитанные имена:

– Зинаида, Елизавета, Людмила… Может, санинструкторы? Странно, почему сразу три? Скорей всего, если покопать здесь, то блиндаж какой-нибудь санитарный отыщется, или еще что-то похожее… Снарядом, наверное, накрыло.

– Не складывается, – строго сказал отец Петр. – Псковщину освобождали в сорок четвертом. А наше письмо датировано самым началом войны. Немцы здесь наступали очень быстро, никаких наших частей в лесах тогда не могло оказаться.

– Партизанки? – с большим сомнением предположил Влад – и сам себя перебил: – Нет, ерунда, не было тут еще в июле сорок первого никаких партизан… И быть не могло…

– Знаете, что – это, наверное, наш