И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

десант… Выбросили с самолета во вражеский тыл, а они на немцев напоролись. Или немцы на них. Был бой, они погибли, а этот… иерей Герман… их перенес поближе к своему дому, чтоб за могилкой приглядывать, похоронил и сделал надпись на камне… Ведь эти развалины – остатки его дома, я теперь не сомневаюсь! – бойко выдала Василиса собственную версию.

Отец Петр улыбнулся:

– Уже фабула романа! Или статьи. Сразу видно, что журналистка… Хватка еще та, – он покачал головой: – Что гадать попусту. Мы никогда не узнаем.

– Между прочим, похоже на правду! – вступился муж за жену, как тому и следует быть. – В пользу этого говорит то, что на камне выбит крест: значит, хоронил глубоко верующий человек, а кому бы это быть в сорок первом, как не священнику. Боевые товарищи выбили бы звезду – да только откуда у них времени на это взяться! У десанта! Быстро закопали своих, на карте отметили место – и вперед! Им ведь задание нужно было выполнить – да и вообще ноги уносить…

– Или летчицы сбитые… Женский экипаж… Командир, штурман и стрелок. Тоже вполне возможно… – раздумчиво произнес отец Петр. – Потому что три женщины в одном десанте – это вряд ли… Одна, радистка, например, могла быть, но три…

– Да, батюшка, – серьезно сказала Василиса. – Но кем бы они ни были девяносто лет назад, для нас сейчас это действительно те святые девы-воины, о которых сказано… – и добавила странную фразу: – Как бы нам ни хотелось, чтоб это было не так…

Мужчины, как по команде, вскинули на нее глаза, но никто не произнес ни слова. Эта огонь и воду прошедшая, слышавшая в небесах архангельские трубы молодая женщина давно не носила очков – ни черных, ни розовых. Она видела мир ясно и отчетливо, как сквозь промытое стекло, и все видимое воспринималось ею мучительно достоверно – но всегда с той обязательной горчинкой, принять которую решаются только самые – почти по-женски – сильные мужчины. Никому из них троих в глубине души не хотелось быть настоящими адресатами этого налагающего страшную, нечеловеческую ответственность письма. А хотелось – поискать и не найти, чтоб с чистой совестью списать все на ошибку и свои праздные додумывания; хотелось, чтоб оказалось проще легкого: жил когда-то беглый расстрига, впавший в прелесть или даже безумие, написал и спрятал, сам не зная, что и кому, – ну, а они, нашедшие, применив к себе, – возгордились; хотелось вернуться, смущенно поджав виноватые хвосты, да и забыть поскорей, как сон, благо явь – ужасная, да и дел полно…

Теперь же объявить цепочку приведших к этому камню случаев – простым совпадением ни у кого не поворачивался язык. И стало страшно – всем. Не обычным человечьим, превозмогаемым страхом боли или смерти, а высоким страхом не так сделать, не так сказать, не так подумать. Оступиться на невидимом лезвии, по которому следовало безошибочно пройти – слепыми и дрожащими, как котята…

– Ну, хорошо, нашли мы их – верней не их, а могилу – и что теперь с ней делать? Вскрывать? Перезахоранивать? Кресты ставить? По письму судя, они должны помочь нам – но, может, сначала мы им? – размышлял вслух отец Петр.

– Если они святые девы, то нужно сперва отслужить им молебен, – по-деловому предложил Влад.

– Но они же не прославлены. Никому неизвестны. Строго говоря, вообще непонятно, кто они такие, и, раз на то пошло, действительно ли там лежит кто-нибудь, или это условное место… Да мало ли что… Собственных святых сочинять – дело темное… – пуще засомневался священник; его исподволь начинала бить мелкая нервная дрожь, по спине словно метались чьи-то холодные лапки. – Я на такое не подписывался… Увольте…

– А от Христа отрекаться подписывался?! А Матерь Божью перед каким-то подонком хулить – подписывался?! Подумаешь, утюг ему горячий под морду сунули! Гадости тайно болтать он может, а молебен служить ему западло! – как-то разом вскипела вдруг Василиса – и, пожалуй, бросилась бы хватать отца Петра за грудки, но они оказались по разные стороны предполагаемой могилы, и наступить на нее бывшая блудница не решилась.

Влад замахал руками на обоих:

– Замолчите оба! Не дурите! Я вспомнил! Вспомнил! Бабка мне в детстве читала, про Царя Николая… Его ведь знаете, как прославили сначала? В болоте! В девятнадцатом году прошлого века! Это потом уж – зарубежники, РПЦ… А сначала – простые люди, казаки… Сотня, с семьями, – потеряла связь с обозом, войском… Красные окружили их в болотах со всех сторон… Куда не сунутся – везде большевички… Конец, короче. И был среди них священник, я сейчас даже вспомню, как его звали… Отец… Отец… – Влад зажмурился и напрягся, аж вены на висках вздулись. – Отец Илья! Говорит, мол, Царь-мученик был почетный казачьих войск атаман, сейчас молебен отслужу. Ему отвечают – ты чего, он не прославлен, чудеса от него не явлены – какой молебен?! А Илья им: а вот по нашим молитвам он и явит чудо, молитвами и прославим! И отслужил, все подпевали… Что-то вроде святым мученикам Дома Царского, не помню точно… И вышли! По пояс в болоте шли, кони вязли, но не ржали; их вытаскивали; дети не плакали… Потом не помнили толком, как и что, – но вышли аккурат в середину казачьих войск. Никто не верил, что они могли там пройти: это были самые гиблые места! Около ста человек выбралось – с женами и детьми, и… – он гордо закончил: – Тридцать один конь!

– Так то Царь… Он Помазанник… А у нас тут… Авантюра какая-то… – все еще колебался значительно присмиревший отец Петр.

– А весь этот наш поход – не авантюра?! А само письмо – не чушь собачья?! А как вам икона в деревенском туалете?! Но ведь пошли же почему-то! Раз уж мы все это всерьез приняли, то теперь отступать… как-то… уж совсем… И, между прочим, там написано, что времени у нас почти нет! А если, как вы говорите, – с перезахоронением, с комиссией какой-нибудь, не дай Бог… – Василиса