И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

закатила глаза, тряхнула нечесаной головой, на секунду став похожей на болотную кикимору. – В конце концов, про ваше отречение никто не узнал, а уж про незаконный молебен, тем более, не узнает! А если захотите перезахоранивать – так это и позже можно устроить…

Отец Петр и сам не знал, что на него нашло: с самого начала он показал себя лидером и вдохновителем их ни в какие ворота не лезущей затеи, а теперь вдруг начал искать и искать повода остановиться, осмыслить, взять паузу… Им хорошо, они молодые, горячие, а ему седьмой десяток пошел – кому другому и думать-то! Но, с другой стороны… С другой стороны, он и в книгах видел, и в людях иногда – редко! – наблюдал особую эту отчаянность, отметающую в единственно верный момент все условное, на пороге дерзости и дерзновения безошибочно выбирающую второе и ведущую – он содрогнулся – к святости… Отступник расправил плечи, поднял голову – и сразу понял, что обычным его положением много лет и была эта побитая ссутуленность, взгляд исподлобья; другим его и не знали…

– Пойдем, поможешь облачиться, – властно бросил он своему алтарнику.

Убийца весело подхватился:

– Другое дело, батюшка! – и оба ушли в палатку.

Блудница осталась на берегу одна, обернулась на еще тонувшее в сливках утреннего тумана озеро…

– Ну, надо же… – с легким изумлением прошептала она. – И, главное, как просто…

* * *

Молебен святым девам-воинам, мученицам Зинаиде, Елизавете и Людмиле служили по полному чину и, как первые христиане в катакомбах, – все вместе. Мятое облачение отца Петра и плохонький, лишь до щиколоток доходящий стихарь псаломщика Владислава сверкали, как червонное золото, в лучах быстро идущего вверх по привычной невидимой лестнице июньского солнца. Не забыли взять в поход ни кадило, ни ладан – и вокруг словно умытого серо-розового могильного камня курился умиротворяющий благовонный дымок… Под рясой иерея мелькали огромные грязно-белые кроссовки, а у служки его из-под стихаря виднелись худые, в рваных джинсах ноги, обутые в резиновые боты на рыбьем меху, единственная мирянка стояла в накинутом вместо платка капюшоне… С тропарями, где просто подставили нужные имена, все прошло гладко, а вот заключительную молитву придумывали всем малочисленным «миром» на ходу, подсказывая отцу Петру подходящие к случаю выражения:

– О, три святые девы, мученичество за землю Российскую принявшие…

– А вдруг они не за землю… Живот свой за други своя положившие…

– …умолите Всемилостивого Бога даровать нам правильное понятие…

– Лучше – путь наш управить к благополучному завершению предпринятого дела…

– …и паки цело и безмятежно возвратиться… Нет, это эгоизм какой-то – чуть что – и о своих шкурах… Пусть – молите истине нас наставить…

– … и спастися душам нашим…

А когда вслед за отцом Петром прикладывались к теплому от солнца гладкому лбу камня, величание вдруг полилось стройно и ладно, сам собой рождался на устах забытый, но навеки родной, никогда из кровной памяти не исчезавший звательный падеж100: «Величаем вас, святые мученицы, девы-воины, Зинаидо, Елизавето и Людмило! И чтим святое страдание ваше, яже за Христа претерпели еси…». Солнце приближалось к зениту. Туман над озером давно уже рассеялся.

– Ну, все, – словно разбуженный, замолчал и остановился отец Петр. – Одно дело мы сделали. Главное, мнится мне, не за горами. Но перед этим… – он осторожно стал вытягивать с груди цепочку с миниатюрной дароносицей. – Ваши грехи я все знаю, вы мои – тоже. У нас сейчас все не по канонам, но, надеюсь, по Христу. Складывайте руки. Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими… Не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзание Тебе дам, яко Иуда, но яко разбойник исповедую Тя…

– Помяни, меня, Господи, во Царствии Твоем, – в одно дыхание закончили супруги101.

Кругом почти в симфонию сливалось пение невидимых лесных птиц. Все ощущали сугубую торжественность и красоту момента, ничуть не смущаясь его сказочностью, заведомой неповторимостью. «Как исповедь во время пешего подъема на Фавор, – провел про себя быструю аналогию отец Петр, который лет сорок назад, молодым семинаристом ездил паломником на Святую Землю и ночью, в Преображение, поднимался по серпантину, исповедуясь духовнику группы на ходу, шагал вслепую, с головой, накрытой епитрахилью. – Шел тогда и думал: что угодно может в жизни повториться, но не это. Вот и сейчас… Такого дважды не бывает…». Он хотел, приобщиться первым, что всегда делал раньше в алтаре, но представил, как неизбывный, гнусный вкус плесени сейчас вернет его на землю, шмякнет о нее, неумолимую, и в который раз закровоточит сердце… Смалодушничал и причастил молодых людей первыми, потом обреченно поднес лжицу к своему паскудному рту… И ощутил восхитительный вкус дорогого церковного кагора – и даже, кажется что-то еще – другое, неназываемое, драгоценное – но запретил себе думать, чтоб не смутиться. С благоговением проглотил, запил из фляжки, дал ребятам…

– Батюшка, вы плачете? – наивно спросила вдруг Василиса.

Отец Петр потрогал щеку, другую, застыдился, хотел сказать, что от яркого солнечного света слезу прошибло, – и махнул рукой:

– Да. Плачу. И очень рад.

* * *

Переоделись, прибрались, позавтракали – все это почти молча, лишь изредка перекидываясь скупыми фразами о сиюминутном. Вновь вышли к озеру, постояли у могилы.

– Ну, что, куда теперь двинем? – обвел всех взглядом неунывающий Влад. – Герман обещал, что девы нам помогут, так?

Но ни у кого не рождалось ровно никаких идей. Рядом – только сосновый участок бесконечного леса, пушисто-зеленые, некогда крепкие, а теперь мягкие под ногой бревна сгинувшей избенки, некогда приютившей странного отшельника… Оранжевая «экспедиционная» палатка на поляне, черно-пегое пятно вчерашнего костровища… Все настолько же безмятежное, как могло быть и десять, и сто лет назад, и странно было вспоминать о том, что за пределами этого свободного, полной грудью дышащего леса как раз сейчас мечутся осатаневшие от страха и злобы люди, готовые сжечь и друг друга, и