Дороже жизни - Георгий Владимирович Кубанский

В длинном и узком коридоре Наташу остановил Прокофий Суфрин.

– Вам кого? – спросил он и ловко козырнул, щеголяя армейской выправкой.

– Мне к следователю.

– Товарищ Долгушин занят, – ответил Суфрин. – Попрошу вас подождать.

– Мне надо сейчас! – настаивала Наташа. – Немедленно!

Суфрин взглянул в разгоряченное лицо девушки с волевыми, надломленными уголком бровями.

– Ничего не могу сделать… Приказание такое. Придется вам обождать, – сухо повторил он.

Настойчивость не помогла. Наташа села на подоконник и прижалась горячей щекой к прохладному стеклу.

Глава тридцать четвертая

Допрос

На все вопросы следователя Немой, тупо уставясь в пол, отвечал одно и то же: «Не знаю. Не видел». Из его скупых ответов Долгушин сделал вывод: Немой не впервые встречался со следователем и знал, что показания можно впоследствии изменить, а потому решил пока отмалчиваться и послушать, многое ли знают о нем.

Совсем иначе держался с Долгушиным Барбос.

– Что зря время тянуть! – ответил он на первый же вопрос следователя. – Натворили чудес!

По словам Барбоса, все произошло с ним потому, что ему надоела жизнь в лесу.

– Разве мы не пилили? – рассказывал он с какой-то отчаянной искренностью в голосе. – Пилили так!.. Рубаха не просыхала от пота. А толку? Какой тут лес? Палки! Тягаешь пилу, тягаешь, а заработки? Извольте вот… – И, словно требуя сочувствия к своей нелегкой жизни, решительным жестом указал на лежавшую перед следователем расчетную книжку. – Какой это заработок? Полярный к тому же! Обида одна. Вот она-то, обида, и привела меня на Семужью.

Рассказ преступника лился легко. (Придуман он был задолго до встречи со следователем.) Захотелось Барбосу более интересного, а главное – прибыльного занятия. Сошелся он с Сазоновым и Петровым. Ловили семгу в заповеднике. Куда сбывали? Возили со случайными машинами на станцию. Сдавали рыбу железнодорожникам, а то и в буфеты проходящих поездов…

Поведал Барбос и о своих переживаниях по пути к Дикому Берегу. А когда он помянул о поведении Наташи, в его голосе зазвучало неподдельное уважение.

– …Хочешь ее припугнуть, а она, дьявол, как шарахнет словечком. По ушам! Веришь – нет, мне этот ржавый пистолет руки жег.

– Но вы же его так и не выпустили из рук? – вставил Долгушин. – Этот… ржавый пистолет?

– Не выпустил. Точно. А теперь сами скажите, куда я мог его девать? Куда? Выбросить? – продолжал он с какой-то страстной убежденностью. – Спросили б у меня сегодня: где пистолет? Ответил бы я: забросил в море. А вы записали бы в протоколе: скрыл оружие. Не поверили б, что пистолет-то был калека.

– Возможно, – сдержанно ответил Долгушин. – Возможно…

До поры до времени он избегал задавать вопросы, которые могли бы насторожить допрашиваемого. Обличающих фактов у следователя было мало. Признания преступника, не подкрепленные уликами, на суде стоят немногого: откажется он в процессе судебного разбирательства от своих показаний – и обвинение рассыплется прахом. В результате – «следовательский брак».

Вот почему Долгушин не спросил даже, почему преступники захватили новоселов и увели их на Дикий Берег.

Заговорил об этом сам Барбос. Зачем «малыши» впутались не в свое дело? Сазонов хотел силой увести их подальше от Семужьей и направить в поселок. Ну а как прыгнул парень в пропасть… растерялись все. Думали – расшибся. Тогда Сазонов и предложил отвести захваченных новоселов в свое подводное убежище – в пещеру. Если б дело обернулось плохо – оказались бы новоселы в положении сообщников. Народ они в поселке новый. Обычно приезжие, особенно молодежь, первым делом бросаются на семгу. Тогда и показания сбежавшего парня (если б он спасся) выглядели бы как оговор обиженного сообщника.

«Но ведь ты уже попался, – отметил про себя Долгушин. – Однако ничего доказывать не собираешься. Наоборот, очень уж легко признаешь все свои провинности».

Долгушин помнил предупреждение старших товарищей: «сомнения следователя к делу не подколешь», а потому дал Барбосу выговориться и приказал Суфрину ввести в комнату Немого для очной ставки.

– Раскололся! – злобно бросил Немой, услышав признания Барбоса.

– А чего филонить? – легко, с какой-то подкупающей грустинкой в голосе ответил Барбос. – Попали? Надо рубить концы. При окончательном расчете учтут чистосердечное раскаяние. Отломят на годик меньше… и хорошо.

– А милицейские фуражки? – спросил Долгушин. – Оружие? Это что, тоже было необходимо для хищения семги?

– Фуражки? – Барбос уставился на следователя своими неживыми глазами, словно удивляясь его непонятливости. – Так это же для уважения. Увидит нас кто в милицейских фуражках – и никакого подозрения. Все законно!

– А оружие? – напомнил Долгушин. – Тоже для уважения?

– Какое это оружие, товарищ начальник! Видимость, а не оружие. Для формы только и таскали его. Сколько лет пролежало оно в пещере. Пистолет… раковина на раковине. Выстрелить из него боязно было.

– Но все же это пистолет, – постепенно переходил в наступление следователь. – Он стрелял!

– Стрелял! – Барбос развел руками и обернулся к Немому и Суфрину, словно призывая их в свидетели творящейся несправедливости. – С первого выстрела разнесло его. Вы же видите, что осталось от пистолета!

– В кого вы стреляли? – продолжал вести свою линию Долгушин, не отвечая на вопрос Барбоса.

– В воздух. В воздух выстрелил! Для острастки. Сидеть-то в лагере никому не хочется.

Барбос с приоткрытым огромным ртом и глубоко запавшими пустыми глазами выглядел простоватым. Но кто знал, что таилось за этой внешней простоватостью. Долгушин был молод. Меньше года работал он следователем. Но и ему приходилось видеть – и особенно слышать от более опытных товарищей о преступниках, которые, подобно умелым актерам, неделями играли придуманную заранее роль, пока не удавалось уличить их и припереть к стене.

Долгушин отпустил Барбоса и Немого, когда ночные тени от домов и изгородей значительно укоротились.

Первый допрос не оставил у Долгушина цельного впечатления. Следователь устало облокотился на стол и запустил обе руки в длинные светлые волосы. Не хотелось даже, против обыкновения, перелистать протоколы. Особенно удивляло Долгушина, что Барбос и Немой не договорились об общей линии поведения на допросе. Каждый из них держался со следователем по-своему, хотя в пути они могли без труда сговориться. Взяли их люди неопытные. Немало промахов допустили они при личном обыске, осмотре пещеры и в пути к погосту.

Но Долгушин не знал, что всю дорогу от Дикого Берега и до самого погоста Наташа и Володя держались возле Барбоса и Немого, следили за каждым движением преступников так же зорко, как совсем недавно сам Барбос не спускал с них глаз. Да и в погосте Прокофий Суфрин, как и обещал, «проявил заботу» и предусмотрительно посадил задержанных в разные сараи – не дал им сговориться.

Долгушин взял авторучку и в конце протокола четко вывел: «Осмотреть место преступления и допросить там обвиняемых повторно»…

Не успел он закончить фразу, как в дверь постучали. Стучали настойчиво, даже требовательно.

Долгушин поднялся, недоумевая, кто мог явиться к нему без вызова в предутренний час.

– Войдите, – пригласил он.

Вошла Наташа. По усталому лицу девушки видно было, что привело ее к следователю серьезное дело. Не ожидая вопросов, она рассказала