Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Эти фотографии с простодушной улыбкой Гены до сих хранятся у меня.

Больше всего Олюш обожал волжские Ключищи, сплошь деревенские, без единой дачи. С церковью и господским парком, где по ночам мы гуляли, и нам мерещилась в дальних аллеях тень мечтательной дивы с разрезанной книгой Стендаля в руках.

Усадьбы посельчан находились левее, ярусами спускались к пристани. В каждом дворе, будто из-под копья, брошенного Гефестом, среди ржавых камней пульсировала жила. Вобрав в себя переливы неба, ручьи сочно струились по дубовым желобам. Падали за оградой с небольшой высоты, разбивались у обочин и текли к Волге.

Осенью наша компания попала в драмкружок в ДК медработников на улице Маяковского. Привёл нас туда Сашка Бахмутов, десятиклассник. Его брат, хирург, играл там в спектаклях.

Художественный руководитель ДК Александр Владимирович Лучинский поручал некоторым из нас несложные роли. Благообразный старик дворянских кровей говорил, что в свои двадцать был директором гимназии и волочился за младшей сестрой Сергея Есенина, Екатериной. Он приближал к себе юнцов. Дома, в сталинке на Восстания, угощал диковинными винами и закусками.

Однажды повёз нас на водном трамвайчике на Голубое озеро. Старчески тяжело возлежал на боку, говорил у ночного костра, что Есенин, не будь убит, перерос бы Пушкина.

Утром он послал нас за деревенским молоком.

Мы прошли сквозь лес, нашли ветхое жильё. В незапертой избе людей не было. Лишь ходила по кровати, по серым, пепельным простыням одинокая курица. После бессонной ночи мы спустились из тенистых зарослей на прибрежный луг. На прокаленной солнцем земле, жёсткой как камень, уснули среди васильков.

«Москвич», пришедший за нами, ловко развернулся на узкой речке. Рядом с пристанью, на обрыве, склоняясь к реке, росла вековая берёза. С сучьев дерева, как лианы, свисали канаты. Местные ребята хватались за них и с разбегу отрывались от земли. Бросая канат, кувыркались в воздухе и шлёпались в зелёную воду.

Александр Владимирович пожелал сойти на пристани «Подлужная». Переглянувшись, мы склонили головы и подчинились. С подлуженскими парнями у нас была война. Как-то зимой мы поколотили их около 12-й бани. Побросав авоськи с мочалками, они бежали, крича нам угрозы. Теперь мы сами попали в их логово, на Подлужной они загорали и купались.

Пересекали пляж по диагонали. Песок уходил из-под ног, предательски замедлял ход. Бахмутов в побоище у бани не участвовал, и я предложил ему идти стороной. «Я буду до последнего!» – возмутился он.

Конечно, подлуженские не ожидали от нас такой наглости. И, наверное, в те минуты блаженно щурились в небеса. Напрягали они зрение лишь у границы с Калугой, где-нибудь на улице Шмидта.

Я не любил театр и сразу внушил себе, что в ДК роли играть не смогу. Да и сами мои отношения с Лучинским были неважными. Ночью на Голубом озере, послушав мои подражания Пушкину, он отозвался о них нелестно. «И что ты всё об одной и об одной? Этих баб от Казани до Москвы в позе расставить можно!» – сказал старик.

Пацаны, гордившиеся мной, повесили головы. В отсвете костра краснели их понурые макушки. С тех пор в присутствии шефа (так его звали) я старался держаться гордо. Наверное, это было смешно. Особенно, когда он с деланным равнодушием у ребят спрашивал: «А куда пропал наш великий поэт?». И сутулясь, как-то старчески подслеповато, вероятно, подражая Кутузову, осматривался…

Так я отказался от драмкружка. Возможно, зря.

Через много лет Сергей Кочергин, мой сокурсник по Литинституту, а после выпускник ВГИКа пригласил меня на роль в дипломной малометражке «Деревянные кони». Роль не главная, вторая, но говорю я в фильме больше, чем молодой парень, игравший главную.

Исполнял я тёртого калача, в хромовых сапогах и галифе. В санатории, где работал не то кочегаром, не то охранником, холодной октябрьской ночью рассказывал парню, страдающему бессонницей, о лошадях. О том, что этот санаторий раньше именовался спецлабораторией, где заражали туберкулёзом беременных лошадей, жеребят убивали, а из кумыса делали сыворотку.

Роль за меня должен был озвучить сам режиссёр. Так как в конце фильма за кадром он исполнял под гармонь песню. На съёмках в мои обязанности входило лишь открывать рот. Это при том, что у меня целые монологи!

На холоде немели губы. Впрочем, мне было весело. И я нёс околесицу. И парню, и краснеющей медсестре (профессиональной актрисе какого-то московского театра). По фабуле эта перезрелая девица вышла к кочегару на лавку, ибо была к нему неравнодушна. Моя похабщина действовала, оживляла стынущую кровь коллег, их мимику.

Я булкой кормил лошадку, которая пришла невесть откуда и боднула меня в плечо. Целовал эту белую цирковую лошадь и гарцевал на ней, поджав сапогами бока. Роль зажигала, я верил, что и вправду дорог хорошенькой медсестре. Являл хвата – гуляя, ухватистее кривил ноги в галифе.

Я жил всего в двадцати пяти километрах от места съёмок, но температура тумана в Дмитровском районе была на семь – десять градусов ниже температуры туманов на Ленинградском шоссе.

На рассвете холод стал промозглым. У меня сводило челюсти и будто дратвой сшили на лбу кожу. Медсестра, как отсыревшая осина, едва тлела «любовью». От принимаемой для сугрева водки стала почти пьяная.

Двух белых лошадей ещё вечером привезли в крытых таратайках, низеньких, тесных, внутрь которых они входили мордой вперёд, будто в отлитую гипсовую форму.

Для съёмок пролога одну лошадь должны были положить на жертвенник. Сделали ей снотворного. Но животное не хотело падать рёбрами на жёсткий асфальт. Сопротивлялось, звонко цокало двумя правыми копытами, на которых стояла. Две левых ноги ей задрал коновал, стараясь подсечь лошадку.

Коновал с трудом опрокинул беднягу, когда она уже полуспала. Её положили на деревянный круг, усыпанный венками. И круг этот возле огромного костра вращали люди с печальными лицами.

Я, подсвеченный юпитерами, сидел среди летящих искр на шестиметровом пьедестале. Величественный, как Будда, строгий, как судия. С каменным лицом наблюдал за суетой людей. За тем, как другая лошадка рвётся к погибшей возлюбленной, тоненько ржёт и бьёт копытами.

Уснувшая лошадь вскоре взбрыкнула, вскинулась. Поскользнулась на мокрых досках жертвенного круга, упала набок, перепугала статистов. И, роняя с себя цветы, помчалась по просторам, по буеракам санатория. Из-за действия инъекции носилась до утра.

Это она, когда мы сидели с медсестрой на лавке, подошла и боднула меня в плечо. Будто прониклась фабулой…

Через некоторое время мне позвонил Кочергин:

– Слушай, тебя хвалил сам Мотыль!

– Какой мотыль?

– Ну, ты что?! Режиссёр! «Белое солнце пустыни», «Звезда пленительного счастья»!

– А-а. О-о! Хвалил?

– Да, понравился ты ему. Говорит,