Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– А не врёшь? – мне было приятно.

– Ну, резон мне врать…

«Это что – выходит, я – артист?» – я закурил.

Вспомнился первый курс Литинститута. Мишка Лакшин, молоденький московский еврей со связями. Жил он в центре столицы в огромной квартире, работал режиссёром в «Театре на Гоголя». У него была юная красавица жена. «Крепостная актриса Юлия Лакшина!» – представилась она, озорно поклонившись, когда я к ним вошёл.

Мишка привёз меня показать ей, ибо задумал снять фильм о любви. О молоденькой красавице и мужике моих лет, которые ненавидят город и убегают жить на природу, чтобы ходить в повязках, добывать себе пищу.

Лакшин часто исподволь разглядывал меня, на лекциях рисовал мои профили.

Фильм погубила Америка. Тогда, в 88-м году, заповедная страна, о поездке в которую после железного занавеса только мечтать. И Мишке эта поездка удалась. Он получил разрешение съездить к бабке, и там навсегда остался. Тогда мало кто верил, что перестройку не свернут, что это не очередная нэп. И люди ковали счастье, пока горячо. Ради США Мишка пожертвовал Литинститутом, хорошей должностью в столице, фильмом, а главное – красавицей женой.

Вот так я не стал актёром. Когда буду умирать, наверное, буду плакать и сокрушаться, как отвергнутый Терпсихорой Нерон: «Смотрите, какой артист умирает!»

2

Мы, ребята поселковые, из тёмных оврагов, не видевшие ни детсадов, где учат петь и плясать, ни кружков художественной самодеятельности, где прививают раскованность, вышли из отрочества огрубевшими.

Выступать со сцены, участвовать в крикливой общественной жизни – в нашем кругу считалось не то что западло, это претило кодексу пацанской чести.

Мы так и остались на поселковом полустанке, неотёсанные, руки ухватом, когда поезд счастья увозил мимо нас умело отплясывающих на платформе интелей. Не было уже геройством то, что этому интелю можно врезать в лоб и он закинет за уши пятки.

Наоборот, мы стали трусами и завидовали мушкетёрской храбрости интеля, который мог пригласить и кружить в быстром вальсе красавицу.

До таких девушек, особенно незнакомок, мы просто не доходили – нас сражала пуля.

Вернее, по чину, убивало лопатой.

На половине пути мы грохались о паркет, судорожно дёргались, как оторванные паучьи лапки.

По крайней мере, так нам представлялось.

И влюбившись, не-ет, мы ни за что не пошли бы через зал приглашать на медленный танец свою богиню.

Лишь в девятом классе решительным движением мы взрезали себе медвежье брюхо и, просунув голову в этот лаз, перешагнули через упавшие шкуры. Вышли через это харакири в новую жизнь.

Олюшкин, в отличие от нас, выскочил на свет божий, чтоб сразу культурно жить. Стеснительность, будто кепку в гардеробе, он забыл ещё в лоне матери. Если появлялся и входил в моду новый танец, Саша, обвешанный гирляндами, бесцеремонно влезал в круг танцующих. И всякий раз, какой бы ритм ни был, одинаково выбрасывал вперёд тощие руки и ноги. При этом увлечённо, как духовой музыкант, раздувал щёки. А если случалось в компании петь, то и здесь не приходилось его уговаривать, – запевал любую. И все на один манер. Не понимая, что на свете существуют мелодии. Голос он имел грубый, неровный, будто использовал в пении связки не голосовые, а глотательные, с помощью которых едят.

С возрастом изменились и наши девчонки.

Если в седьмом, боевом, наша братия считалась у них вражьей, а стоять в кругу пацанов было – всё равно, что голой войти в мужской душ. То после умеренного восьмого загорелые, повзрослевшие девочки мило здоровались с нами первого сентября.

На вечерах стали приглашать на белый танец.

А в Октябрьские праздники увязывались за нами на балы в институты и в чужие школы.

К Новому году позволили налить себе вина. Зябко дёргались от жгущего перцем портвейна. Юноша мог даже выбрать себе напарницу, чтобы впервые в жизни попробовать в тёмном углу скользкие девичьи губы. Нащупать рукой за бортом пальто горячую голую грудь. Иной тыкался мордой меж кофточек, рюшек, находил и вслепую, будто котёнок, посасывал круглую пуговку соска.

Мы набирали опыт и понимали, что девушки тоже тренируются с нами в делах любви.

Через нас они проникли и на представления в ДК медработников. Мы гордо раздавали в школе пригласительные билеты и вечерами встречали одноклассниц на старом деревянном крыльце клуба с визгливой дверью на пружине.

Наверху, за тесовыми маршами, пахнущими летней пылью, уже вовсю гремела новогодняя музыка, звала на бал! Но гардеробная, как пристань в базарный день, кишела, не протолкнуться. Девчонки от нетерпенья стонали… Тогда мы распахивали свои рыцарские плащи с мерлушковыми воротниками. Так надёжно и широко, что дамы в этом укрытии могли принять даже душ. А не только стянуть гамаши и напялить бальное платье.

Причесавшись перед зеркальцем, которое мы перед ними держали, девушки являли свой туалет, – и мы смущённо отводили глаза, не узнавая в рдеющих красавицах своих одноклассниц.

Кто-то в кого-то уже был влюблён.

Олюш, сын подполковника, оригинал с древнейшей коллекцией (а если представить, сколько он ещё врал!) каждый раз приводил на бал новую красавицу.

Ставил её посередь зала, как ёлку, – и хмельной, отламывал для неё, краснеющей, но послушной, то ли цыганочку, то ли мужицкую плясовую. Хотя музыка была вовсе не плясовая. Водил плечами, стрелял носками штиблет в стороны, размахивал руками – вот-вот упадёт…

На стыке того полугодия Наречина Наташа в очередной раз втрескалась. Это был Прытков Славка, курчавый десятиклассник. И у неё и у Славки я считался другом, был посвящён в их тайны.

Как-то перед спектаклем я сидел впереди Наречиной, которая за спиной возилась, как мышь, и шушукалась с наперсницей Галкой.

– Ой, не могу, в туалет хочу!.. – шептала Наташа.

– Пэсэ здесь, – строго говорила Галя.

– Ой, зачем я пила с мальчишками пиво?! – стонала Наташа. – Сикать хочу, умираю!

– Пэсэ здесь! – твердила наперсница, едва ту не щипая.

Тут мой сосед, незнакомый юноша, посмотрел на меня испуганно. Он даже на всякий случай боязливо приподнял от пола свои ботинки…

Вначале я сам смутился, а потом догадался. «Пэсэ» – это просто «ПС». Не слово, а инициалы – Прытков Слава, возлюбленный Наташи.

3

Почему-то при своей начитанности и знаниях Олюш не захотел поступать в институт. Его сноха-филолог, от которой он с младых ногтей кормился интеллектом, преподавала в университете. Но он не захотел поступать на филфак, хотя мог бы экстерном сдать за третий курс.

Он отслужил срочную в Польше и пошёл учиться на сварщика. Взял у меня вырезку из