Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Вспомнил, что родители Сашки переехали в другую квартиру, и мне не так стыдно будет обращаться по меркантильному поводу. Тем более эту вторую жену Олюша я видел всего один раз.

Трубку поднял мужчина.

Я попросил позвать Ольгу.

– Кто это? – перебил мужчина с резким недовольством.

Я не узнал голос сразу. Это был отец Сашки, дядя Толя!

Остюжин! Я тебя задушу!..

– Кто это? – требовал старый подполковник.

Я назвался…

В моей жизни, наверное, не было минуты гаже.

Нужно было говорить. И я всё рассказал.

Дядя Толя поверил. Он хорошо меня знал.

– Ничего не осталось, – сказал он. И опять повысил голос: – Она же всё разбазарила! Не успели похоронить, замуж вышла! Представляешь – через месяц! Получается, он у неё был раньше! Теперь они живут в коттедже, который построил Сашка!

С меня будто содрали кожу. Я вышел из будки, навсегда оставив в ней Сашкиного отца. Я больше никогда не войду и в ту квартиру. Ни ногами, ни голосом.

А вдова… Получается, что я разговаривал с ней в самый её медовый месяц, в первую его неделю! И в квартире она оказалась случайно. Глаза её были пустыми. А я подумал тогда, что это от выплаканных слёз.

Чужая душа потёмки. Я вспоминал произнесённые Сашкой фразы из Леонардо да Винчи. И давным-давно на Яльчике и при встрече на Товарищеской. Запросил в яндексе имя Леонардо да Винчи. И понял, что за двадцать лет я так и не узнал Сашку.

«Суждение врага нередко правдивее и полезнее, чем суждение друга. Ненависть в людях почти всегда глубже любви. Взор ненавидящего проницательнее взора любящего. Истинный друг всё равно, что ты сам. Враг не похож на тебя, – вот в чём сила его…»

Апрель, 2014

Праздник

Мама очень хотела, чтобы я рос джигитом.

Когда по радио заиграли татарскую плясовую, она загорелась вся. Раскачиваясь из стороны в сторону, стала хлопать в ладоши.

– Айда, бие, улым! Пляши, сынок!

А мне как раз в канун Октября купили новые ботинки, чёрные, высокие, литые. Я вышагивал в них туда-сюда, по широким доскам охряного пола, топал и бегал зигзагами.

И, конечно, охотно пустился в пляс.

Мне было легко и радостно.

– Ах, какой у меня сынок! – смеялась мама.

Поощряемый я ещё пуще наяривал. Подражая джигитам, припрыгивал и приседал, лихо оглаживая на затылке тюбетейку.

Этот каляпуш мама купила мне летом. Чёрно-зелёный, с вшитыми изумрудами.

Однако каляпуш на улице носить я стеснялся.

При виде прохожих, опускал глаза…

Купила мама его у женщины, у которой недавно умер мальчик. У моей мамы три года назад тоже умер мальчик, мой брат, и поэтому, только поэтому мама взяла у несчастной женщины этот каляпуш. Для меня, живого.

Когда она узнала, что я стесняюсь его носить, подозвала и, взяв мои руки в свои, рассказала про умершего мальчика и про несчастную женщину, с которой вместе работала.

Ещё тогда я боялся, что если буду носить этот головной убор, то умру, как этот мальчик. Но мама сказала, что я не умру никогда.

Она отбросила суеверия и была уверена, что ничем не рискует. Не допустит Всевышний! Иначе!.. Боги таких матерей боятся.

Я оставался у ней единственным. Она хотела, чтобы я полностью вобрал в себя её душу, любовь к татарским песням, национальную печаль и одновременно стремление к празднику, – ту самую её душу, что в свою очередь унаследовала она от своего отца, Георгиевского кавалера, забубенной головы…

Её глубокую женскую печаль, наверное, не совсем понимал мой строгий отец, считая её избалованной, безответственной хохотуньей (до смерти сына), – типичной невестой высокомерной Яна-Бисты.

Хотя и он был романтик. Но затюканный послевоенным бытом, не забывал, что стоит на реальной земле, что нужно пахать и сеять, а мама хотела, чтобы булки росли в поле, и верила, что на Волге, за Яна-Бистой, в незатопленной ещё пойме, если идти к реке, – увидишь над макушками трав мачты сказочного корабля, с опущенными до поры парусами.

В старости, с весёлой растерянной памятью, она будет раскладывать на широком диване собственные рукописи, перекладывать на свой лад и Кул-Гали, и сказки Пушкина. Приговаривая при этом на чистом русском:

– Ничего, будет и на нашей улице праздник!

Всё это станется потом.

А пока она хлопает, молодая, синеглазая.

Приёмник «Восток-57» вдарил «Яблочко»! Ах!..

Однажды 9 мая в парке Горького плясали матросы. Положив руки друг другу на плечи, ходили линией вправо-влево. Мама схватила меня за руку и потащила сквозь толпу ближе к сцене.

– Гляди, сынок!

Она обожала моряков!

«Эх, яблочко, куда катишься!» – терзало радио.

– Смотри, мама! – кричал я и, сделав руками бинокль (как мы танцевали в школе), стал ходить по кругу, огибая стол.

А на столе лежали в эмалированном тазу накрытые полотенцем эчпочмаки, которые привезли от бабушки к завтрашнему приезду гостей. У печи стояла бутыль в 25 литров с терпкой настойкой из плодов вишни, которая росла в нашем дворе прямо напротив крыльца, высокая, многолетняя вишня…

Забродившими ягодами пахло хмельно, празднично. Отец сегодня настойку пробовал, предлагал маме, та замахала руками: тьфу!

Завтра рано утром отец выпьет пару стаканов, съест тарелку супа и пойдёт на демонстрацию, на любимый завод, токарь, пролетарий.

А вечером будет играть на аккордеоне на пару с мотоциклистом бажаем[6]. Они оба фронтовики. Толстый бажай закончил войну в Венгрии на трофейном БМБ-51. Он играет, свесив со стула ноги, чёрный, улыбчивый и щекастый. Русоватый отец перебирает клавиши напротив, при игре он всегда закрывает глаза, в застывшей улыбке матово светится стальной резец в углу рта. Жизнь удалась. Их не убили. Жизнь когда-то закончится. Но она удалась.

И даже если бы не удалась, он всегда в душе, наяву или в ожидании, – тихий праздник. Как в нагрудном кармане солдата фотография любимой.

Отец никогда не открывал мне душу. Велика была разница в нашем возрасте. Мы подружились с ним слишком поздно…

Он и каляпуш не носил. Имел овальное лицо, – и фетровая шляпа с опущенным передним полем выгодно бросала тень на его американскую челюсть.

Бог не дал мне ни его кудрей, ни тяжёлого подбородка, но старшая сестра часто говорит:

– Как ты похож на отца!

Не унаследовал я и синих глаз матери.

– Ба, как ты похож на маму! – прижимается ко мне средняя сестра.

– А как жеж? – шучу я, покровительственно обнимая её и чувствуя, как на сердце мне сели две бабочки – души матери и отца. – Он придёт. Будет и на нашей улице праздник!

27 мая, 2014