Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

О слове и о судьбе

(Непридуманное)

1

Эту историю рассказал мне сокурсник из украинского городка Славута.

Встречались старшеклассники. Русоволосый парень и чернобровая украинка по имени Галя. Юноша обожал её и называл ласточкой.

– Ласточка! Ласточка! – кричал в раскрытое окно, подъезжая к палисаду на мотоцикле.

Галя сходила с крыльца, садилась сзади, сжимала сиденье коленями – и «Иж» трогал.

Однажды на реке он ловил бреднем рыбу. Кто-то сказал, что Галя изменяет ему на даче.

Мотоцикл, встав на дыбы, косо вышел на трассу. Длинные волосы парня развевались на ветру. Мотоцикл летел как само возмездие.

Вскоре юношу нашли мёртвым. Он лежал в кустах, а из-под брови у него, из глаза, торчал хвост ласточки…

2

В деревне Бима, под Казанью, жила девушка Валя Маслова. Её брата, богатыря и красавца Сашу, я хорошо знал. Валя любила и ждала парня из армии.

Вернувшись со службы, парень сел на «Беларусь».

Закончив работу на ферме, девушка бежала на большак – выглядывала голубую точку.

По тряской дороге в село молодые говорили о предстоящей свадьбе.

– Ну, а как мы жить будем? – спрашивал он по обыкновению, затаив в душе жениховский зуд.

– Кормить тебя буду вкусно, стелить мягко, – прижималась она к его комбинезону.

– И-эх! – восклицал парень и пускал машину по кочкам.

Однажды возвращались с работы после грозы. На мосту трактор юзом поднял бревенчатый накат, завалился и, ломая перила, упал в ручей…

Машину тряхнуло так, что открылась верхняя дверца. А на нижней лежала девушка; сверху он, парень. Он не получил ни царапинки. Она погибла, как бы подстелив под него своё тело, на самом деле – мягко.

1990

Три смерти

Кладбище – книга судеб, библиотечная сумеречность и тишина. Дух тлена и палых листьев – как запах раскрытого фолианта. Имена, эпитафии… Вот фото доброй старушки в платочке, вот испуганно смотрит кадыкастый мужчина, вытаращил глаза, будто приставили к стенке, а вот брюнетка с распущенными волосами, обернулась через плечо, улыбается из-за листвы, будто зовёт за собой…

Когда-то я писал о казанском некрополе, о монастырских захоронениях, о могиле семи девиц… Моя набожная бабка, жившая недалеко от зирата, водила меня к этой святыне. Полуистлевший штакетник, кусты сирени да кол древесный. Теперь на могиле камень, на камне имена… По легенде семь родных сестёр утопились в здешнем озере, воспротивились насильственному крещению. Озеро нынче высохло. Лишь по весне разлив: памятники торчат из воды, как остовы затонувших кораблей.

Как могли разом семь девочек принять мученическую смерть – и никто не сробел в последнюю минуту? Существуют и другие версии, что их изнасиловали и убили стрельцы, что они умерли в несколько дней от холеры, что на их могилы в урочный час прилетали каждый год семь диковинных птиц.

Список имён принёс неведомый старик, назвавшийся их потомком. Об этом рассказал мне гравёр по имени Рафаэль. Гравёр с голливудским торсом и профилем римского патриция был ещё и поэтом, сочинял стихи и эпитафии (книжицу неуклюжих стихов он подарил мне на память).

Главный редактор журнала «Идель» Фаиз Зулькарнай, когда я поехал на кладбище собирать материал о сёстрах, дал мне фотографа. Не помню его имени. Это был простодушный и весёлый молодой человек. Он как-то сходу сошёлся с гравёром. Они смеялись и шутили. Фотографировались возле святыни. Я не помню, снимался ли я. Но отчётливо помню ощущение, мне не очень нравилось это позирование на фоне.

То, что случилось потом, – ни больше, ни меньше чем мистика.

Вскоре мы привезли на это кладбище Фаиза Зулькарная, он погиб в автомобильной катастрофе. Мы возвращались с похорон с фотографом, он был потрясён этой смертью.

Через месяц не стало фотографа. Он умер от внезапной болезни (саркома в области голени, и одновременно печень) в возрасте двадцати семи лет.

Той же осенью я пришёл навестить могилу родственника. Зашёл в мастерскую, спросил Рафаэля. Мне сказали, что его уже нет, «он ушёл». «Могила у аллеи, тут рядом. Увидишь барельеф. Вычурный такой, – объясняли гравёры. – Да, да, сам себе приготовил, заранее». У меня колотилось сердце. Я поспешил и нашёл аллею. В квадрате старой опалубки – ещё рыхлая непроросшая земля, сбоку ввинченный в большой семейный памятник барельеф. Рафаэль отлил сам себя: крутая грудь и римский профиль республиканского полководца.

Три смерти подряд совершенно здоровых и нестарых людей. Что это? Случайное совпадение? Или всё же проклятье: если ислам прощает изображение человека, то на фоне святыни – никогда? Я сам – степной волжский язычник, у меня своя религия. Но тут инстинкт самосохранения сробел перед духом предков, и я насторожился, стал наблюдать за своей участью. Но прошёл год, два, восемь, я пока жив. В конце концов, во мне стала крепнуть уверенность: нет, тогда я не фотографировался.

Октябрь, 2006

Пунктир

Из клёпаных фургонов, освещённых изнутри, заключённых свалили в ночь, как из консервной банки крабов, – на корточки, на четвереньки. Кто-то пытался подняться, но тотчас стегнул испуганный окрик:

– Са-ади-сь!..

И всё же от лая собак, рвущихся на дыбы, возгласов конвоиров с парящимися ртами в тревожной октябрьской мгле, пронзённой красным глазом прожектора, – ощутилась радость движенья, рабский восторг.

И когда грузили в «столыпинский» вагон, суетились, сучили ногами, как у двери запертого туалета, поднимались на свет ушасто-обритые, косолапые; бежали по коридору в порыве благодарной стадности и после, ревностно скалясь, отыскивали себе места в зарешёченных отсеках.

В «купе» набивали по пять, шесть, семь – «тесней, падло!» – по десять человек.

Вагон тронулся, поплыл ровно, отрешённый от мира, как запечатанная бочка.

Конвой заменили. Теперь солдаты подходили к решётке, просили добротную одежду и обувь в обмен на чай или одеколон. Один зэк уже обмывал свою потёртую кожанку – из тонкого горлышка флакона вытряхивал в рот «тройняшку», кашлял, смазывал сожжённую глотку килькой. Другой, обосоноживший, сидя в углу, жевал сухой чай – сосредоточенно и неспешно, шевеля в такт блаженству голыми пальцами ног.

Ожидалась узловая станция, но никто не заметил, как вагон стал: по-прежнему что-то плыло – время или космическое пространство, – там, за казённой обшивкой…

И вдруг чей-то крик вырвался из-за плеча, молодой, звонкий. В поисках воли шарахнулся по вагону, плеснул в потолок и потёк под свод – в слуховые дыры:

– Мама, я здеся! Мама!..

И только потом, когда этот звук погас, обозначился другой, едва слышимый голос женщины с улицы…

Возбуждённый мальчишка кричал матери – бог весть как подстерёгшей этот «столыпин»! – что всё хорошо, он всё получил, что везут в Круглое