Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев

чемодан. Не в том смысле, что без меня им тут была бы сквозная дыра, как говорит Федор, а в том, что мне эта самая дыра выпала бы наверняка. И не в энтузиазме дело: надо сперва понять, кто ты, для чего ты и зачем ты. Тогда и энтузиазм, я думаю, появится. Вот как у ребят, хоть их и коробит от этого слова…

Лихоман выцедил свою кружку и к водке больше не прикасается. Он мужик с характером, и ребята не настаивают. Виталий Павлович интеллигентно клюнул с донышка, очки у него сразу вспотели, и командор спешно уволок его в сторонку. Сидят там, что-то чертят и ругаются. Но пока вполголоса.

Зато Колычев разошелся. Чокаться с нашими надо через раз, это и ежу ясно, а его понесло…

– В очередь, в очередь!.. – кричит он. – Федя, давай исповедуйся!..

Федор что-то негромко и, кажется, не очень охотно бубнит. Рассказывать он не мастер, но слушатели в таком состоянии, что смеются авансом.

– Нет, Федя, не проник ты в женскую душу!.. – бархатно рокочет Колычев. – А она стоит того. Стоит, друзья!..

Он уже дирижирует. Ребята терпят: они народ снисходительный. Да и, по правде сказать, рассказывать он умеет.

– …а в гостинице – отдельный номерок. Раз зашел: поговорили. Второй: опять поговорили. Ну, думаю, пора. А надо вам, друзья, сказать, что по психологии относится она к четвертому классу: любит опекать, и тут нельзя сразу лезть под юбку – свободно схлопочешь по морде. Таких берут охватом с флангов…

Колычев говорит легко, поигрывая голосом. Он слушает каждое свое слово и упивается, как тетерев.

– …словом, припасаю трогательную историю. Мол, любил, боготворил – ну, в этом духе…

Я поднимаюсь. Не могу объяснить, почему я это делаю, а только встаю. Шея у меня не выпрямляется, и я шагаю к ребятам, уставя лоб. И слушаю во все уши.

– …два часа заливал! Зубами скрипел, по комнате метался, слезу выжимал – все, как полагается. И чувствую, тает. Раньше все о резине говорили, о катках да сайлентблоках, а тут…

Я хочу крикнуть и – не могу. Сип какой-то вместо голоса. И Лихомана, как назло, принесло к костру прикуривать…

– Ну, у меня, естественно, коньячок нашелся: горе залить. Выпили мы за мою нескладную жизнь – и поцеловались. Для начала целомудренно, как брат с сестрой, а уж на втором заходе я осмелел. Грудь-то у нее, сами знаете, как у Джины Лоллобриджиды: ослепнуть можно. И вот, значит, кладу я на эту божественную возвышенность свою лапищу…

Я хватаю его за волосы, разворачиваю к себе лицом и наотмашь бью по щеке. Он падает на Славку, глядит рыбьими глазами, а на щеке – моя пятерня. Точная пятерня: со всеми мозолями. Секунду все молчат, а потом Колычев совсем по-звериному рычит:

– А-а-а!..

Он пытается вскочить, но Славка дергает его за рукав.

– Пусти!.. – хрипит он. – Убью!.. Гад!..

Лихоман встает и, невозмутимо покуривая, идет к Виталию Павловичу. Рядом со мной оказывается Степан. Меня колотит, и он обнимает меня за плечи:

– Давно я, понимаешь, хотел спросить, чего это у меня под ложечкой по утрам холодит? Натощак, знаешь…

– А ну, пусти!.. – рвется Колычев. – Пусти, говорю!..

– Сиди, – тяжело, как булыжник, роняет Федор. Колычев все-таки вскакивает. Славка бросается ко мне, но Колычев, наткнувшись на Степана, вдруг сворачивает к начальству:

– Это возмутительно! Мальчишка! Он ударил меня!..

– Кто ударил? – спокойно спрашивает Лихоман. – Геннадий? Вам показалось.

– Это что, круговая порука? Вы ответите, Лихоман! Я подам докладную…

– Не забудьте в ней указать, сколько вы сегодня выпили.

– Ну, я этого так не оставлю! Не на того напали! Я еще… А мальчишку этого…

Федор неторопливо, враскачку идет прямо на него, и Колычев замолкает.

– Все понял? – спрашивает Федор. – Ну, молодец. Соображаешь.

– Нет, не все! – вдруг рубит Степан. – Вы, гражданин конструктор, делайте свои замеры, и чтобы завтра к вечеру духу вашего тут не было. Борисыч, это я всерьез: или мы, или он.

– Ультиматум? – смеется Лихоман. – Вот банда у меня, Витенька. Мне бы молоко получать за вредность…

– Мы без дураков, Борисыч, – басит Федор. – Работа работой, но у костра с этой дешевкой сидеть ты нас не заставишь.

– Ладно, разберемся, – сухо говорит Лихоман. – А сейчас спать, ребята. Завтра до солнышка подниму.

К утру нам привозят новый торсион, мы ставим его и выезжаем. До обеда безропотно гоняем вездеход согласно указаниям молчаливого, как схимник, Колычева. Он терпеливо трясется в кузове, а на остановках долго замеряет нагрев резиновой ошиновки катков. Пишет. Что-то высчитывает, потом лезет в машину, буркнув:

– Грунт – булыжник.

– Давай, Федя, на Сибирский тракт, – приказывает командор.

Сегодня Лихоман не торопится с обедом. Нас давно уже протрясло до полного вакуума, но в ответ на все намеки командор роняет:

– Перебьетесь.

К пяти часам заканчивается наша трясучка. Колычев заносит в блокнот последние цифры, щелкает пижонской шариковой ручкой:

– У меня – все.

– Федя, на станцию. Аллюр – три креста.

С грохотом врываемся в пристанционный поселок, распугивая кур. Федор лихо разворачивается возле приземистого вокзальчика.

– Прошу, – говорит Лихоман Колычеву.

– В каком смысле?

– В непосредственном. Работа закончена, счастливого пути. До базы доберетесь поездом.

Колычев медленно собирается. Ищет свой «Киев», проверяет чемоданчик с приборами. Мне кажется, что он сочиняет речь.

Ребята ведут себя так, будто он не рождался на свет. Степан и Славка идут в привокзальный магазин, Юрка пишет заново в журнале, командор и Виталий Павлович калякают на переднем листе, а Федор с головой ныряет в люк водителя и грохочет там железками. Только мне нечем заняться, и я стараюсь не смотреть на Колычева. Честное слово, мне его жалко. Если бы я влип в такую историю, я бы, наверно, покончил с собой.

Наконец Колычев вылезает из вездехода и подходит к носу, на котором восседает наша научная мысль.

– Ну, спасибо, – сквозь зубы цедит он. – Не забуду гостеприимства, товарищ Лихоман.

Лихоман продолжает невозмутимо болтать с Виталием Павловичем. Колычев, потоптавшись, быстро идет к вокзалу.

– Ну-ка, Федя, посигналь нашим, – говорит командор. – Обедать пора.

Свирепая сирена разрывает сонную тишину безлюдного поселка.

Вот и все, инцидент исчерпан. И все молчат, будто ничего не произошло. А я весь день хожу съежившись, и в душе словно треснуло что-то и – царапает. Сто раз мою руки и не могу отмыть режущее прикосновение потной щеки.

Я жду трудного разговора. Сознательно верчусь на глазах, пристаю с вопросами: Лихоман ровен и невозмутим, как всегда. И когда я с облегчением решаю, что все миновало, он подзывает:

– Объясняйся.

– А что объяснять, Юлий Борисыч? – При