Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев

– Врут, поди, – сомневается Степан.

– Ну почему – врут? Официально заявлено. А это значит…

Я подсаживаюсь к Федору. Гляжу, как он пилит.

– Что, Генка, смурной? – спрашивает он. – Живот болит?

– Нет.

– А чего притих?

– Так…

– По дому заскучал?

– Ну что ты!..

– А что? Нормальное дело. Я, например, скучаю.

– Это оттого, Федя, что поздно ты женился, – говорит Степан. – А я со своей двадцать лет прожил. Все знаю насквозь, и открытий не предвидится.

– Что же это за жизнь без открытий, Степа?

– Нормальная жизнь.

– Скучно, – вздыхает Федор. – Нет, брат, я так не могу. Я, знаешь, все ждать чего-то должен, нового чего-то. После армии на завод пошел и – не мог. Каждый день одно: одна деталь, один станок, одна технология, один режим. Сбежал через полгода.

– Куда? – интересуется Славка.

– Поколесил маленько. Лес валил на Печоре. На Каспии рыбачил. Дорогу в Сибири строил. Даже золотишко на Вилюе мыл. Все никак к месту прикипеть не мог: мотало меня, как сорванный буек.

– А на завод обратно все-таки примотало? – спрашивает Степан.

– Случай! – улыбается Федор. – Пофартило нам с корешем на Вилюе, и подались мы этот фарт на шикарную жизнь менять. Ну, сам понимаешь, Сочи. Рестораны, море, девчонки и денег – вагон. Прокутились – обратно уже в жестком едем. И встречаю я в этом жестком мужика. Настоящего мужика: поговорили мы с ним, и снял я с полки свой чемодан. Так на завод вдвоем и прибыли.

– Борисыча, что ли, встретил? – уточняет Славка. – Да, Борисыч – это мужик.

– Все равно шататься – это не дело, – строго говорит Степан. – Человек на своем месте должен сидеть.

– Да что я, гриб? – обижается вдруг Славка. – Торчи где вылез, да?

– Я почему к Генке пристаю? – улыбается Федор. – Хочу, чтоб он сам понял, на своем он месте или нет. Если на своем, все нормально: включай прямую и – полный газ. А если нет, отрывайся, брат, пока не поздно.

– «Отрывайся»!.. – сердится Степан. – Ишь какие все искатели! Все ищут, шастают по стране и найти ничего не могут. Потому что за рублем шастают, вот и все. И ты за рублем гонялся, Федор, легкой жизни искал. А ее нет на свете, нету!..

– Нет, Степа, я за рублем сроду не гонялся, – говорит Федор. – Рубль никогда меня особо не интересовал, а вот дело… Не работа, понимаешь? Ну, как бы тебе объяснить?.. Работа – это когда ради денег вкалываешь, а дело – это не то. Это твое, понимаешь? Твое, кровное, где ты себя на месте чувствуешь. Ну вот я, к примеру. Я слесарь, и токарь, и шофер, и тракторист, и лесоруб, и механик – и это все работа. Честно я ее выполнял, не волынил, норму давал и все, что положено, а душа была холодна. Мог бы и успокоиться, наверно: многие с такой вот холодной душой работают. Да не смог. Я дело искал. И вот оказалось, я – испытатель. Здесь мое место. Здесь я по шестнадцать часов буду вкалывать, если нужно, бесплатно буду вкалывать. Потому что это – мое дело.

– Ну ладно, – сдаваясь, ворчит Степан. – Только шастать – это ни к чему, знаешь. Сиди, где сидишь, и доводи до совершенства то, что поручено. Это правильнее.

– Эх, Степан, до чего бы все просто да серенько было, если бы люди как пеньки на одном месте сидели.

– А ты сложного хочешь?

– Я хочу, чтоб всем дело по душе доставалось. Пусть ищут, пусть от папы с мамой драпают – вон как наш Генка. Из таких как раз что-то и выходит…

– Летуны из таких выходят! Летуны да рвачи!

Спорят они до позднего вечера. Я понимаю Степана: он любит порядок, ясность и ламинарное течение жизни. Федор – сторонник турбулентного ее течения, и наши со Славкой симпатии целиком на его стороне…

Утром ребята поднимают невероятный гвалт: кому-то пришла идея пойти на охоту. Все трое остервенело чистят свои ружья, которые до сих пор мирно хранились у Ананьича под замком, спорят насчет тайных троп и травят охотничьи истории. У Степана и Славки – новенькие «ижевки», а у Федора – старенькая, порыжевшая двустволка, но он-то как раз и охотник, а остальные купили свои пищали месяц назад, зато орут больше всех.

У меня ружья нет, но ребята великодушно приглашают меня в качестве собаки. Я отказываюсь, и вакантное место с восторгом занимает Фишка. В связи с этим они не кормят его, а сами съедают по три порции. Я управляюсь раньше них, приношу Фишке контрабандой пяток приличных костей, и он наедается до отвала.

После завтрака все трое отправляются в путь. Все как полагается: пес – впереди, ружья – за спинами. Прут почему-то в самую безлесную сторону, и фигуры их бесконечно долго маячат на горизонте. Когда они скрываются, я иду к реке. Вода холодная, и Аня, конечно, не придет, но я все-таки перебираюсь на ту сторону и ложусь на песок.

Вообще-то я торчу здесь зря, это ясно. Она уехала в Москву, потому что скоро занятия. Уехала, считая меня подонком, способным подглядывать. Мысль эта не вызывает во мне сомнений, но я продолжаю бревном лежать на песке. Солнце греет во все лопатки, никуда мне не надо торопиться и не торопиться тоже особо некуда. И почему же я не пошел с ребятами?

Кажется, я засыпаю. Ну, не вполне засыпаю, а впадаю в некую прострацию, как крокодил. Лежу, не шевелясь, ни о чем не думаю, ничего не хочу и ничего не ощущаю, кроме солнца. А потом чувствую шаги. Не слышу, а именно чувствую. Поднимаю голову и вижу толстую аборигенку: она идет прямо на меня и несет в руке босоножки.

– Привет! – говорю я и сажусь.

Аборигенка роняет босоножки и начинает визжать. И на визг из кустов выбегает Аня. Решительная и сердитая. Значит, не напрасно я не подался в собаки! Нет, не напрасно!.. Все выясняется: толстуху зовут Ниной. Аня поначалу дуется, но я ей быстренько все объясняю, и мир восстанавливается.

Настроение у меня что надо, и я рассказываю им, кто такие коммандос и как с ними надо сражаться, где полагается носить пистолет и как берут «языков». Ношусь по песку, падаю, переползаю, и сегодня все получается здорово.

– Врешь ты все, – сонно говорит толстуха. – Сочиняешь.

И сразу делается так нудно, что я элементарно скисаю. Даже