Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев

– Что танцуешь? – интересуется Аня.

Что танцевать! Мои пижоны, с которыми я прошлепал по Москве не одну сотню километров, выучили меня по всем правилам. Но поскольку вы просите показать…

– Во дает!.. – говорит толстуха.

Аня вскакивает и начинает выкрикивать что-то темповое. Мы скачем, пока она не выдыхается.

– Хорошо прыгаешь, – признает она.

– Современный танец есть процесс самовыражения через темиоритм. Скажем, я мечтаю.

У толстухи впервые загораются глаза:

– Покажи!

До обеда учу девчонок танцевать. Аня более или менее знакома с малым джентльменским набором, но квалификация ее довольно низка. А Нина сроду не танцевала ничего, кроме доисторического фокса.

Кстати, эта самая Нина здорово нам мешает. Я набираюсь смелости и сообщаю это Ане.

– А что я могу поделать? – шепчет она. – Приходи сюда к восьми.

Вот это разговор! Природа опять начинает улыбаться…

– Ты когда уезжаешь?

– Дней через десять, если дедушка поправится.

– А если не поправится?

– Не болтай чепухи!..

Значит, сегодня в восемь! Я прощаюсь с девчонками и по возможности эффектно плыву на свой берег. Кажется, кроль вышел неплохим… Девочки что-то кричат и машут руками. Я салютую им, напяливаю комбинезон и топаю на базу.

На подходе меня встречает Фишка. Вид у него виноватый: хвост поджат. Я пытаюсь выяснить, что случилось, но он только вздыхает и прячет глаза.

Часа через полтора возвращаются охотники. У Степана на лбу шишка величиной с картофелину. Славка заметно хромает и волочит ружье за ремень, потому что у ружья пополам переломана ложа. Подойдя, он первым делом замахивается на Фишку и ругается длинно и заковыристо.

– Счастлив твой бог, Генка, – говорит Федор, улыбаясь.

– Ну, как охота? – интересуется Лихоман.

Славка опять заворачивает матом, швыряет свою бывшую двустволку и идет в сарай.

– Надо бы у него из задницы дробь повыковырять, – вздыхает Степан. – Заражение может быть.

– Ананьич, йод и толстую иглу! – командует Лихоман. – Давай, Федя, излагай существо.

– Ну, поначалу этот идиот Фишка шпарил впереди всю дорогу и лаял, как нанятый. Еле-еле домой его спровадили и тут как раз зайца подняли. – Федор закуривает. – Давай, Степа, продолжай.

– Продолжай… – вздыхает Степан. – Черт этого Славку на мою дорожку вынес. Вижу, в кустах что-то шевелится, ну я и стрельнул. А он вылетает из этих кустов да как звезданет мне прикладом…

– Перестрелять ведь друг друга могли!.. – сердится Виталий Павлович.

Командор смеется. Ананьич приносит толстенную иглу-цыганку и склянку с йодом, и мы с Лихоманом идем в сарай. Славка поначалу кобенится и отсылает нас подальше, но командор урезонивает его, и Славка снимает штаны.

– Паршивая кучность, – объясняет Лихоман. – Всего девять пробоин.

– С меня хватит, – сквозь зубы говорит Славка.

– Ну, тогда терпи.

Я держу наготове йод, а Лихоман беспощадно ковыряется в Славкиных дырках. Славка скрипит зубами и ругается, по белому телу течет кровь. Командор деловито орудует иглой.

– Ох!.. Борисыч, ну прямо до хребта…

– Глубоко сидит. Терпи, Славка.

Наконец экзекуция заканчивается. Командор присыпает раны пенициллином и обильно смазывает йодом. Славка орет, и я, присев, дую на его изрешеченный зад.

– Лежи, – говорит Лихоман. – Авось к утру затянет.

Мы идем обедать. Я отношу Славке его порцию, но у него напрочь пропал аппетит. Степан бежит в магазин, но командор перехватывает его:

– Вы мне трезвые нужны. Соколов приезжает.

Заместителя главного конструктора Соколова все побаиваются. В отличие от крикливого и отходчивого Жоры зам сух, замкнут и корректен.

– Надо с управлением что-то решать, – продолжает Лихоман. – У меня ощущение, что гоняем мы откровенный брачок, ребята. – Тут он поворачивается ко мне и с ходу обдает ледяной водой: – Ты чтоб шагу за ворота не смел ступить, слышишь? Основной мой козырь.

– Я не могу, – растерянно бормочу я. – Я никак…

– Что ты бубнишь? – сердится он. – Сказано – быть здесь, и точка.

И точка. Точка, а я все никак не могу этого осознать. Зам приезжает в восемь на собственных «жигулях».

– У меня два часа. Где нам поговорить?

– Люди ждут в столовой, Анатолий Петрович.

– Вы считаете, следовательно…

– Считаю, – сухо перебивает Лихоман.

– Как угодно, – пожимает плечами Соколов.

Вначале я так расстроен, что ничего не соображаю.

Гляжу на ребят, на начальство, а вижу Аню на пустынном берегу среди скучного августовского ольшаника. Потом до меня начинает доходить, что Лихоман и Виталий Павлович яростно поносят управление, что Федор их поддерживает, а Степан не говорит ни «да», ни «нет». Соколов упорно и неторопливо добирается до истины; я и Юрка на этом совете никак не котируемся, а Славка лечит свои дырки в сарае.

– Без горячки, товарищ Лихоман, – скучно говорит Соколов. – Техника любит нормальную температуру. Водили вездеход люди обычной квалификации? До сих пор я слышу только мастеров.

– Я водил, – высовывается Виталий Павлович.

– Ваше умение мне известно, Виталий Павлович. Кроме того, мне известна и ваша девичья влюбленность в руководителя группы испытаний.

– Ну, это недозволенный прием! – смеется Лихоман.

– У нас деловое совещание, а не занятия по вольной борьбе, и, следовательно, эта терминология здесь неуместна, – холодно режет Соколов. – Есть у вас водители обычной профессиональной выучки? Так сказать, то среднее, на что мы обязаны ориентироваться?

– Все у нас есть, – говорит Лихоман, Юрка начинает кхекать и пыжиться, но командор останавливает взгляд на мне:

– Слесарь Крутиков. Овладел машиной на испытаниях.

– Что скажете, товарищ Крутиков?

Что скажу?.. А что надо? Я не слушал их спора и не знаю, что должен свидетельствовать.

– Овладел, – говорю я.

– Что – овладел? – хмурится Соколов. – Меня интересует ваше впечатление об управлении вездеходом.

– Управление легкое, – говорю я, с ужасом соображая, что порю не то, что следует. – Если направо, то правый рычаг, а если влево…

– Балда! – не выдерживает командор. – Тебя о чем спрашивают?

– Без эмоций, товарищ Лихоман, – улыбается Соколов. – Насчет сена-соломы мы можем опустить, но свидетельство о легкости управления говорит не в вашу пользу.

– Да он не понял, – басит Федор. – Он у нас малость с придурью.

– Что – не понял? – обижаюсь я. – Я же овладел…

– Садись! – машет Лихоман. – Козырный туз.

Они опять принимаются спорить, а я лихорадочно сочиняю речь. Я уже все понял, и мне плохо. Я подвел Лихомана, подвел ребят. Я готов признаться, что я идиот, но пусть мне дадут слово. Я расскажу про слалом, который устроил для нас Лихоман, расскажу, почему Юрка ударился в столб…

Но слова мне не дают. Я поднимаю руку, даже встаю, но Юрка тянет меня за рукав:

– Молчи уж, грамотей.

Слово берет Соколов:

– Я готов признать, что система управления еще не доработана. Но я не вижу причин, чтобы ставить на