Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев

– Тормози! – кричит Славка.

Поздно: левая гусеница, сорвав край обрыва, ползет вниз, и вездеход тащит и тащит, и я уже стою на сиденье как-то боком, потому что все перекосилось. И тут Федор рывком сдергивает меня на пол и наваливается сверху.

Сразу смолкает мотор, и мы начинаем медленно, как во сне, валиться набок. Движение ускоряется, Федора отбрасывает в сторону, меня стукает о сиденья, я за что-то хватаюсь, а ноги продолжают летать по кузову. Гусеницы с оглушительным лязгом бьют по бортам, что-то гремит и грохочет, и вдруг все замирает. Я открываю глаза и вижу, что вишу на стоящем вертикально днище, вцепившись в стойку сиденья. Славка висит рядом, изогнувшись в три погибели. А Федора нет.

– Приехали! – улыбаясь, объявляет Славка.

Я отпускаю руки и съезжаю на борт: он теперь вместо пола.

– Все живы? – глухо кричит из отделения водителя Степан.

– Все, – говорю я и выбираюсь из машины.

– Рожу всю раскровенил, – жалуется Степан. – Сунуло, понимаешь, рылом о щиток…

И тут я вижу Федора. Он лежит ничком рядом с машиной, как-то неестественно выгнувшись.

– Федя, ты что?

– Рука… – Федор скрипит зубами. – Руку бортом… – Правая рука его по локоть накрыта вездеходом.

Я хватаю борт, тяну, тяну так, что трещит спина, и кричу:

– Степан!.. Славка!.. Степан!..

– Отойди! – Славка силой отдирает меня от борта. – Восемь тонн, дура!..

– Копать надо, – говорит Степан. – Славка, лопату! Ты как, Федя?

– Давай живей, что за разговор, – сквозь зубы цедит Федор.

Я уже копаю. Копаю пальцами, сдирая ногти. Славка с другой стороны роет лопатой. Степан лихорадочно отгребает землю.

– Как же ты, Федя?

– Ладно, Степа, после…

Я знаю – как, но расскажу это потом, через неделю, на общем собрании всего нашего отдела. Он спасал меня, понятно? Спасал, потому что я стоял на сиденье, когда вездеход начал падать. Спасал и не успел уцепиться, и его вынесло из кузова.

А сейчас я только рою и всхлипываю, и меня всего трясет. И Славка роет, роет, как помешанный, и Степан гребет землю окровавленными руками, потому что у него рассечен лоб и кровь идет, не переставая.

– Держись, Федя. Держись, друг.

– Держусь, Степа. – Федор вдруг охает и глухо матерится. – Шевельнуть невозможно.

– Генка, тащи его руку!..

Я тащу. Тащу осторожно, а она вся липкая от грязи и крови, и я чувствую, как ходят под моими пальцами острые осколки костей. Федор скрипит зубами и ругается.

Потом мы со Славкой бегаем по полям и ищем палки, чтобы сделать шину. А места здесь голые, как блюдце. Наконец Славка натыкается на какую-то загородку, ломает ее, и мы бежим назад.

Федор сидит, опершись спиной о машину, и курит. Рука лежит рядом на свернутом брезенте, словно чужая: нелепо и страшно вывернута распухшая, окровавленная ладонь. Степан стоит рядом и рвет на куски полотенце, рубахи, майки – все, что отыскал.

– Славка, воды. В оврагах ищи: дождь неделю шел.

Славка убегает за водой, а я стою с наломанными палками, понимаю, что мне предстоит, и никак не могу убить в душе страх. Я ни разу не видел, как накладывают шины, но ведь я – докторский сын.

– Палки обстругайте, – тихо говорит Федор. – С сучками ведь приволокли.

Степан стругает палки. Славка приносит воду, и я долго мою руки. Потом становлюсь на колени.

– Ты кости не собирай, – говорит Федор. – Стяни их, и ладно. В больнице разберутся.

Я выбираю обструганные палки и начинаю осторожно подсовывать их под руку. Федор дышит глубоко и часто.

– Сейчас, Федя, сейчас. Степан, помоги.

Мы обкладываем рану палками, и я бинтую. Федор бледнеет, откидывается на спину. Славка держит его за плечи и поит водой. Наконец – все. Закрепляю ленту, делаю петлю и подвешиваю запеленатую, как кукла, руку Федора на грудь. Никогда не думал, что у меня хватит на это пороху.

– Ну как, Федя? – спрашивает Степан.

– Мозжит, холера.

– Двигай вместе с Генкой в Щеголиху.

– В Щеголиху, Степа, ни к чему. – Федор говорит тихо, с перерывами. – В Щеголихе больницы нет. Надо в Брусняты.

– Двадцать километров.

– Дойду. Передохну только. Славка, чайку бы.

Славка выволакивает канистру с маслом, поливает ветошь, вешает чайник. Потом долго ковыряется в рации, вздыхая:

– Хана передатчику, ребятки.

А Федор в упор смотрит на меня. Смотрит, словно требует чего-то или проверяет.

– Ты что, Федя? Рука болит?

– Акт. Точный километраж, обстановка, причины аварии, показания приборов.

– До того ли сейчас, Федя? – вздыхает Славка.

– Он – испытатель, Славка. А испытатель не на себя работает и даже не на нашу контору. Он на государство работает. На тех, кто следом пойдет. Составляй акт, Генка.

Темнеет. Дождя нет, но низкие косматые тучи сплошь заволокли небо. Пока я составляю акт, перевязываю Степана, пока Федор пьет чай, опускается такая глухая мгла, что в трех шагах с трудом различаешь черную громаду лежащего на боку вездехода.

– Курево возьми, Федя.

– А вам?

– Перебьемся. – Степан достает карту. – Гляди, Генка, вот дорога. Она не накатана, так что не сбейся.

– Знаю я дорогу, – недовольно говорит Федор.

Мы долго идем по шуршащей стерне. Я часто оглядываюсь и вижу далекий красный огонек нашего костра. Он делается все меньше и меньше, превращается в точку, а потом совсем растворяется в тяжелой влажной темени. Похрустывает под ногами солома, а обещанной Степаном дороги все нет и нет. И Федор молчит.

– И чего он не тормознул? – вздыхаю я.

– Кто?

– Да Степан. Гнал, как на новой.

– Зажги-ка мне спичку. – По тону чувствую, что Федор недоволен. – Мы – испытатели. Забыл? Мы ни машины, ни себя жалеть права не имеем: работа у нас такая. Кто-то должен проверять, Генка, на себя прикидывать. Чтобы потом люди в нашей машине спокойно себя чувствовали.

– Но ведь перевернулись.

– Так мы же перевернулись! – с раздражением перебивает Федор. – Ну и хорошо: доказали, что механизм поворота – дерьмо…

Он замолкает, глубоко затягивается.

– Болит, Федя?

– Болтай, Генка, – глухо говорит он. – Давай звони что-нибудь.

– Что?

– Что хочешь, только не молчи. Книжки трави, кино, анекдоты.

Я понимаю, что Федору нужно как-то отвлечься от мучительной боли, перестать думать о руке, и ничего не могу с собой поделать. Я вдруг перезабыл все книги, анекдоты и фильмы и плету что-то бессвязное только потому, что мне нельзя молчать.

Не знаю, слушает ли меня Федор. Он по-прежнему грузно шагает сбоку, придерживая левой рукой ноющую правую, и курит папиросу за папиросой.

А дороги все нет