Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев

– Испытывать машину опасно! – кричит Лихоман. – Я заявляю это официально и сегодня же напишу соответствующий документ!

– Теперь об опасности, – невозмутимо продолжает зам. – Имея такой экипаж, я бы постеснялся говорить об этом.

– Демагогия! – взрывается командор.

– Ваших водителей можно показывать в цирке. Но дело не только в этом. В конце концов, если вы настаиваете, мы, конечно, прекратим испытания. Но при этом не выполним программы. Естественно, что рассчитывать на премиальные в этом случае бессмысленно. – Он делает паузу, и ребята начинают шушукаться. Лихоман молчит. Виталий Павлович что-то шепчет ему, но он только отмахивается. – Я думаю, что при этой ситуации решать судьбу испытаний должен экипаж, – продолжает Соколов. – Докажите, что управление вездеходом несовершенно, и мы немедленно примем меры. При этом мы будем считать испытания законченными, и премиальные останутся в силе. Речь, таким образом, идет лишь о продлении испытаний с упором на проверку системы управления.

– Значит, покусаете нас? – яростно кричит Лихоман. – Ну, добро, решайте, ребята. Только думайте, думайте, черт возьми!..

– А чего тут особо думать, Борисыч? – лениво спрашивает Федор. – Я понял, что от нас одно требуется: гонять, покуда не докажем, что управление хреновое. Правильно?

– Правильно, – подтверждает Соколов.

– Стало быть, договорились, – говорит Степан.

– Ты, Борисыч, сам посуди, что получается, – размышляет Федор. – Либо нам бесплатно прекращать испытания, либо – за плату. Так уж лучше за плату, а?..

Соколов уезжает довольным: испытания будут продолжены. А я сломя голову бегу к реке. Нет, я уже ни на что не рассчитываю. Просто мне нужно удрать от Лихомана.

Тишина, и никого нет: ни на том берегу, ни на этом. Сажусь, обняв колени, и бессмысленно гляжу в темную воду.

Не волнуйся, мама, я на необитаемом острове. И Пятниц здесь нет: сплошь одни понедельники…

6

Пятые сутки идет дождь, и нежнейшая пыль проселочных дорог превратилась в тяжелую, вязкую грязь. Мы таскаем эту грязь в вездеход, ляпаем на сиденья, размазываем по бортам. От нее невозможно избавиться, и даже Степан перестал ворчать, обнаруживая ее в собственной кружке.

– Ничего, ребята, злей будем! – смеется Лихоман. На его красной физиономии грязь почти не заметна, зато мы выглядим весьма эффектно. Бритвы затупились, и ребята окончательно перестали бриться. Странное дело: чем тяжелее нам, тем веселее смех. Мы давно промокли насквозь, давно дрожим каждой косточкой, но все шутят, словно на улице солнечное лето.

А машину теперь водят только Федор и Степан. Даже командор не рискует браться за рычаги, и наши асы управляют вездеходом совершенно необъяснимым способом. Лихоман каждый день проводит тщательнейший осмотр и хмурится все больше, но его уговаривают потерпеть:

– Еще бы тысчонку, Борисыч.

Едим на ходу, спим урывками и гоняем, гоняем. От бесконечного жесткого грохота у меня чешутся зубы. Все время чешутся, даже когда ем. Юрка совсем ополоумел и напрочь перестал спать.

– Лечить тебя надо, – авторитетно сказал Степан и вкатил Юрке полный стакан того средства, которым ребята лечатся от всех напастей.

Юрка враз окосел и свалился с сиденья. Мы со Славкой уложили его и укутали в тулуп. Потом завалились сами и мгновенно уснули под барабанный рокот дождя, а Юрка начал стонать. Стонал он довольно долго, а потом вдруг поднялся и начал душить Славку. Славка спросонок заорал так, что мы сразу проснулись и кинулись их разнимать.

Утром командор провел расследование, но Юрка ничего не мог вспомнить. Славка считал, что он прикидывается, и требовал применения санкций, но Лихоман справедливо решил, что Юрка укатался, и отправил его домой, а все заботы о бортовом журнале поручил мне.

Так мы остались впятером. Вездеход еще кое-как ковылял, и ребята уговаривали Лихомана докатать его до точки. Но вскоре ПМП окончательно забастовал, и Федор с трудом отвел машину в кусты.

– Все, – сказал Лихоман. – Генка, запиши показания и подведи черту.

Ребята с этим не соглашаются и лезут регулировать, а Лихоман начинает бриться. Я «подвожу черту»: подсчитываю пройденный километраж и составляю черновик акта. Славка с грустью разглядывает в зеркальце свою физиономию, расцарапанную Юркиными ногтями.

– Вот псих ненормальный, – вздыхает он. – И почему он на меня бросился, интересно? Борисыч рядом спал, так он почему-то через него перелез и в меня вцепился.

– Есть! – торжествующе орет Федор. – Схватывает, холера!

– Все, Федя, – говорит Лихоман, за неимением одеколона смачивая истерзанное бритвой лицо остатками водки. – Никаких холер.

– До круглой бы цифры докатать, – хрипит давно простуженный Степан. – Сколько до нее, Генка?

– Сто семьдесят семь. Будет ровно девятнадцать тысяч.

– Докатаем, Борисыч? Премиальные-то, между прочим, с тысяч платят…

Лихоман не соглашается, но ребята наседают. В конце концов он машет рукой:

– Черт с вами, катайте. Под твою, Степан, ответственность.

– Добро, Борисыч!..

Кое-как придав себе человеческий облик, командор торжественно прощается с нами и пешком топает на железнодорожную станцию. Славка провожает его и возвращается с бутылкой: испытания закончены, и ребята тихо празднуют это событие. Оставшиеся километры – пустяк: за сутки мы докатаем их, и вездеход уйдет на полную дефектовку с приятной цифрой на спидометре. А мы вернемся на завод, будем писать отчет и ждать, когда цех соберет следующий образец.

Всем чуточку грустно. Славка бродит вокруг обреченной машины и чокается с честно послужившими агрегатами.

– Прощай, старушка!

– Плюнь, Славка, – требует суеверный Федор.

Славка демонстративно плюет на планетарный механизм поворота.

– Уродина! Дотерпеть не могла!..

– На Щеголиху поедем, – хрипит Степан, разглядывая карту. – Кольцевая трасса ровно восемьдесят километров.

– Там овраги.

– Полем обойдем, по стерне. Хлеба убрали.

– Думаешь?

– Круг, Федя. Удобство.

– Ну, давай. – Федор зевает. – Спать, ребята. В семь выезд.

Утром дождя нет, и кое-где даже проглядывает солнышко. Мы тарахтим по раскисшей дороге, сползая в кюветы и осторожно перебираясь через мосты. Рычаги «схватывают», как выражается Федор, но даже в его руках машина движется зигзагом.

К полудню тент просыхает, и мы со Славкой снимаем его. Кататься, конечно, не жарко, но все же лучше, чем задыхаться в грохочущем чреве.

Вечером выбираемся за Щеголиху – довольно грязную деревеньку с неисчислимым количеством собак. За околицей Федор уступает рычаги Степану:

– Про овраги помни.

– Я по стерне.

Стерня отлично держит машину, и Степан гонит вовсю. Ревет мотор, плавно покачивается кузов. Я стою на сиденье, вцепившись в борт, и через голову Степана слежу за приборами. Федор и Славка стоят рядом. Славка что-то кричит, но ветер уносит слова.

Слева поле круто обрывается: там знаменитые щеголихинские овраги. Когда наш вездеход был юн, как жеребенок, мы испытывали его на этих склонах.

Спидометр деловито отщелкивает цифры. Еще двадцать километров, и покажется заветная девятнадцатая тысяча.

Впереди – темно-серая прогалина: здесь разворачивался трактор,