Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

Родион Аверьянович, кроме обязательных кровати, гардероба и стола, тут была кадка с каким-то широколистым цветком, трельяж, поставленный против кровати, и огромная, как палуба баржи, оттоманка, она занимала угол комнаты по левую руку от входа. Возле нее и остановился, в унтах и дохе, Лихов. Хозяйка номера пробежала вперед и скинула шубку, повесила ее в гардеробе. Повесила и вернулась к гостю, приняла из его рук портфель и, не открывая, поставила на пол.

— Раздевайтесь, Родион Аверьянович…

Он послушно снял беличью шапку, положил ее на край оттоманки.

— Доху… — сказала Ефросинья Гордеевна и коснулась ее распахнутых пол, да и потянула их на себя, запрокинув голову, вскрикнула: — Родька!

Все сегодняшнее, сиюминутное — зимняя ночь в чужом городе, полутемные коридоры комбинатской гостиницы и гостиничный номер с громоздкой мебелью и свечой — вдруг полетело в тартарары, Лихов ясно представил себя на лунной улице Займища, того, давнего, после игрища в клубе, и рванулся вперед: «Фроська!» — и запахнул ее в полы дохи. И она затрепетала в его объятиях точь-в-точь, как тогда, повторяя со стоном: «Родька! Ох, Родька!» И все искала губами его губы и норовила не только поцеловать, укусить.

Он первым опамятовался и шепнул:

— Надо ж раздеться…

— Да. Хотя — нет! Я — да, — и она принялась срывать с себя что-то, — а ты — нет!

Потом лежали на оттоманке, накрывшись дохой, разъятые и опустошенные. Мыслей в голове Лихова не было. Пока-то пока, кажется, независимо от его усилий, отфокусировалась перед закрытыми глазами картина: молодой кедр с пригнутыми снегом ветвями, возле него наторенная тропка, она ведет к ступенькам крыльца, далее — приоткрытая дверь. Его леспромхозовская контора в Кипрейной! Завтра надо ехать домой. А сегодня не мешало бы подготовить заявку на запасные части к трелевщикам и лесовозам… И Родион Аверьянович зашевелился под своим краем дохи, начал вставать, и Ефросинья Гордеевна не пыталась удерживать его.

— Утром зайду, попрощаемся.

— Хорошо.

А утром ее уже не было, оказалось, что она уехала в один из леспромхозов — дела.

Лихов со своими делами покончил в тот же день и выехал поездом на Чулым. Там всей конторой целую неделю корпели над планами лесозаготовок на трудные весенне-летние месяцы. Он, директор, предлагал одно, главный инженер другое. Родион Аверьянович поначалу спорил с ним, под конец махнул рукой: пусть будет, как настаивает он, Кузнецов. И пусть делает он сам!

В первый день апреля, выдавшийся не по-весеннему студеным: дул северный ветер, дорога лежала закованной в ледяную броню, директор леспромхоза вновь ехал к поезду и далее поездом. А под вечер голубой заоблачной высью самолет нес отпускника из Сибири в Москву.

6

Последний раз Родион Аверьянович заезжал к сыну, по пути на курорт, четыре года назад. В то время Ленька (он и тогда был не юношей) ходил неженатый, в науке числился кандидатом и квартировал у товарища, снимал закуток. Теперь это был доктор наук, и были у доктора жена и новорожденный сын, а занимал доктор с семьей трехкомнатную квартиру, паркетный пол в ней (правда, низкие потолки), во всех комнатах полированная мебель. В большой комнате с окнами на две стороны чинно стояли коричневые шкафы, набитые книгами; и на шкафах были книги, и на журнальном столике — его тонкие ножки так и подламывались от книг; толстенные книги с серебряным тиснением по корешку лежали вразброс на письменном столе, занимавшем простенок, и стопками под столом, на полу.

— Столько книг, — покачал головой Родион Аверьянович. — И все ты их, Ленька, читал?

Сопровождавшие его сын и невестка переглянулись. Гладко выбритая, но блеклая кожа на Ленькиной щеке нехотя потянулась к глазу, к виску.

— Нет, конечно.

— Ой, скромничает, не признается! — вступилась невестка и, собирая полы халатика, смело шагнула вперед. — Читал их Леник, читал. Днями и ночами читает, без книги не сядет за стол.

Халатик ее был в мягких, привяленных стирками, розоватых цветах. И в улыбке, в голосе Верочки было скромное, мягкое, Родиону Аверьяновичу поглянулась невестка. Шибко тонка, что тебе полевая былинка, так еще молодая, на двенадцать лет младше мужа, вон у того посветлела макушка нечесаной головы; кроме того, Верочка только-только после родов, кормящая и баюкающая своего птенчика мать. Да и Леньке, надо быть, достается с наследником, тоже не гладок. Даже сильно заезжен. Немудрено: дома да на работе, полвоза да воз.

— И на сколько же у тебя книг, Леонид? Поди, тысяч на десять?

— Ну где там! Тысячи на две-три.

— Тоже деньги. Ковров вижу накупил. Может, тещины? Да? Один этот, на полу, что стоит. — Родион Аверьянович поковырял носком шлепанца ворсистый ковер. — Сколь рыхл и упруг! Что тебе мох на болоте в сухую летнюю пору. Иностранный какой-нибудь?

— Югославский, — с готовностью пояснила невестка.

— Мебель красного дерева тоже из-за границы?

— Румынская.

— Теперь много всего заграничного и у нас по Сибири, даже в лесу. Покупаешь ботинки — Чехословакия, взял стеклянную банку с томатным соком — Болгария! Механизмы зарубежные есть, из социалистических стран.

В коридоре Верочка проскочила вперед, приняла на себя бесшумную дверь.

— Наша с Леником спальня. — Кроме как Леником, она своего суженого не называла, и это означало, понимал Родион Аверьянович, любовь. И дай бог, что любовь! Без нее, пожалуй, и ковры не милее дерюжин, и умные книги — простая бумага. А тут, в спальне, кроме книг — тоже книг! — и ковров, было еще много всего тюлевого. И распирал две противоположных стены гардеробище со многими дверцами; что там, за дверками, гадания излишни. Словом, устроился Ленька, обзавелся всем необходимым домашним. Даже без чего-то можно бы обойтись…

Детскую комнату Родион Аверьянович не разглядывал. В детской он стоял над кроваткой и следил, как дышит его внук: крылышки носа то приподнимутся, то разом опустятся, шевельнется на пододеяльнике тонкое кружевце. И время от времени по какой-то причине вздрагивала ресничка на одном, все на одном и том же глазу. А был момент, на переносье обозначилась, как у взрослого, складочка, и мать, тоже затаившая было дыхание, шепнула:

— Сердится на кого-то малыш.

Но тот больше уже не сердился, складочка его мирно разгладилась, и только ресничка — все та же — время от времени вздрагивала, будто отпугивая какую-то мушку, и дед Родион отошел на цыпочках от кроватки, сказал:

— Славный мальчонка, не будем ему мешать, пусть спит. Пусть подрастает!..

— А на кого похож, — свистяще зашептала невестка, — вы не сказали.

— Да на вас с Ленькой, на кого же еще! — В коридоре Родион Аверьянович обернулся к ним, прикрывавшим в четыре руки дверь в детскую. — Хорошо живете, ничего не скажешь.

— Так кухню еще не