Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

и повез? Все ближние дома я вижу в окошки, — и старик заглянул в одно из них и другое, на две стороны, — к тем, что далее от дороги, у-у, ни подойти, ни подъехать, до пояса снег. — Он забулькал каким-то нутряным подзадоривающим смешком. — Ты лучше скажи, Родюшка, что тебя ко мне привело, опасение за поселок? Забота о старике? Так тут у меня порядок.

— Порядок, порядок, а обогреть себя не можешь! — Родион заглянул в поставленную на попа бочку из-под горючего, служившую печкой, и, хлобыстнув дверкой, подхватил с пола топор, принялся колоть тут же, у печки, дрова. — Обогреть себя в доме не можешь, где тебе уследить за целым поселком!.. — Размахнувшись, не рассчитал, увесистый топор развалил надвое полено и врезался в пол. — Черт возьми!.. Вот погружу вместе с манатками на вездеход и умчу в Кипрейную, хватит, посторожил.

— Не умчишь, Родя.

— Отвечать за тебя буду и дальше? А если ты проворонишь общественное?

— И все равно не лишишь заработка, не обидишь меня…

— А сковырнешься тут один?

— Все мы из небытия приходим и уходим в небытие. А убрать меня, землячок… Положим, уберешь, а кого на мое место поставишь?

Вот в этом старый был прав: охотника куковать среди мертвых строений вряд ли подыщешь. Днем с огнем не найдешь!.. Печка, разгораясь, начинала гудеть, от нее потянуло теплом, и Родион Аверьянович прошел к вешалке, там сорвал с себя бушлат, повесил на крюк. Молодой не захочет жить в одиночестве, хоть и не бей лежачего работенка, старый… не всякий старый рискнет жить без людей: вдруг какая болезнь? Да если бы попытался Матюха просить, требовать немедленную подмену, он, директор леспромхоза, на колени бы перед ним опустился: поживи тут; зарплаты по безлюдному фонду добавим, только посторожи.

Пока Пентюхов не отказывался от своей должности, Родион Аверьянович поломался, как перед тем мельником в Займище, потешил себя, придвинув к стариковой кровати расшатанный стул:

— Свято место пусто не бывает. Да только я объяви, как набегут желающие сюда. Потому что тут можно заниматься охотой. А ягод по летам сколько, осенью кедровых орехов! Тут у тебя золотой прииск. Не будь я директором леспромхоза, я сам запросился бы в сторожа. Не промышлял бы в тайге, так полеживал, слушал бы радио. Ты как нынче слушаешь, двадцать четыре часа в сутки? Или больше?

— А я не гляжу на часы.

— Все заграницу слушаешь?

— И ее. Да вот батарейки сели, надо бы…

— Ну, батарейки я тебе доставать не буду.

— Да я и не прошу, Родя, не надо. Обещал привезти один шоферишко, дождусь.

— Продукты, какие положены, велю привезти, обяжу шофера Царапкина, чтобы свозил тебя вымыться в бане, а другого не жди. И зачем тебе иностранное радио? Может, ждешь новой войны? Нападения?

— Что ты, что ты, Родион Аверьянович! — Старик поднял обе руки и затрясся, но страха на бескровном лице не было, в сощуренных глазах пряталась не робость, хитринка. — Зачем, подумай, мне нападение? На какую радость война?

— Скажешь, не ждал тогда Гитлера?

— Ждал. Тогда ждал. И надеялся, только недолго. Был предателем и холуем ихним, но не полным врагом. И с тобой мы не всегда были противники, случалось, выручали друг друга.

— Ты считаешь за выручку, когда продавал мне мельницу, сам себя раскулачивал? Потом науськивал убить человека, который обучил меня чтению, письму?

— Это в Займище-то тогда? Мужицкая была темная несознательность. Темнота и обида. И твой батька, думаю, не хворай он, тоже бы… Не сошли нас подальше, натворили бы мы, ох, много всего натворили. Но не будем, Родион Аверьянович, то давнее ворошить, не надо. У меня там было много оплошек, не на ту лошадь сколько раз ставил; из Кипрейной гари тогда пробрался ближе к немецкой границе, началась война — поступил на службу к фашистам. Ты, Родюшка, действовал правильней. Но и мне, мне в сорок четвертом году подфартило, — перешел на шепот, — сделал кое-что для своих, когда они наступали. В один большой город ворваться помог, командир корпуса наградил меня за это медалью. Желтенькая такая, из бронзы. Только она и спасла, получил срок. Верно, жизнь там не малина, да голова цела, ноги как-никак ходят…

— А скажешь, не злишься больше на власть нашу?

— Нет. Не шибко. Да толку-то в зле? Лоб-то, посмотри, от злости голый, — старик шаркнул ладонью по пергаменту кожи на лбу, — во рту-то у меня пусто, — он открыл рот, поводил мизинцем по оголившимся гребешкам десен. — Куснул бы кого-то, а чем?

— Ну и какая теперь у тебя вера, во что?

— Знаешь, в конвергенцию начинал было верить. Это такая петрушка, мы им уступаем, они нам, не наше в общем итоге, не ихнее, середина на половине. А потом гляжу, ерунда. Ерунда, одно с другим не сольется!

— Верней — социализм?

— Верней, право слово, верней. И я начал с ним помаленьку смиряться, не знаю, надолго ли. Конечно, не директор, как ты, не начальник, рядовой член замыкающий, но все же в строю… А теперь, Родюшка, — старик сполз с лежанки, — давай побалуемся чайком. Ты сегодня завтракал и обедал?

— А почему бы вдруг нет?

— Ну, мало ли, сперва с женой канитель, потом с подчиненными перепалка, не до еды. С новым главным инженером размолвка. Ты ему что-то сказал, и он согласился, другой раз сказал, и он опять согласился: да, да, а на третий загвоздил: «Нет!» — попробуй, выдерни гвоздь. Сегодня размолвка да завтра размолвка, смотришь, и замотался пожилой человек из-за молодого, почти что мальчишки…

— Собираешь сплетни, старик! — Наклоняясь перед печкой, Лихов одной рукой быстро открыл дверку, другой подхватил полено и сунул его в огнедышащую пасть. — Намотал сплетен на ус и разматываешь. Да если какой-то сопливый насмелился поднять хвост, и надо его приступить!

— Легче, Родюшка, легче, они теперь не такие сопливые. Молодая новая кадра, ее надо беречь. Прислушиваться к ее голосу. Как же! Вот я к твоему молодому тогда не прислушался, и полетел в тартарары.

— Ты считаешь, директор леспромхоза не умеет держать контакт с молодежью?

— Нет, почему же, контачит.

— Отстает от технического прогресса?

— И от прогресса не отстает, знает, какая-никакая машина, а все не две, как у человека, руки, больше. Управлять машинами и народом на машинах умеет. А ему начинают советовать. Да еще молодые. Да еще пробуют возражать!..

— Ну ладно, старик, хватит!.. — остановил его Лихов, прошел к вешалке и сорвал с крюка бушлат.

— А чаю-то, землячок, чаю?.. — засуетился Пентюхов возле печки… — Уж попей вместе, уважь земляка.

— Некогда. Да и как бы не промерз радиатор. Так что, если