Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— С фонарем «летучая мышь» трудится человек! — опять взгомонились в зале.

— Плюс подсвечивает луна!..

— Плюс помогают товарищи!..

— Не иначе, думаю, помогают. — Вроде бы неуклюжий во всем ватном и меховом, Родион Аверьянович легко и неслышно прошелся по сцене и остановился перед начальником лесопункта, руки в боках. — И какова получается банька? По-черному или по-белому, с отводом дыма в трубу? А, Пал Палыч?

Тот очинил кулачишком без того острый и малиновый от закалки на холодных градусах нос.

— Какая-никакая, да будет.

— Во всяком случае с паром?

— Ленули на каменку, вот вам и пар.

— С каменкой, значит, по-черному, по-старинному. С каменкой — лучше: ленул на нее ковшичек — сухой пар, плеснул еще ковшичек — повлажнее. И парься! Ух, парься, сколько желает душа! Только венички надо. Припасены, думаю. Есть?

— Найдутся.

— Сам ходил обламывал ерник для венчиков или тоже помогали товарищи? Бескорыстно?..

В средней части зала откровенно загоготали, сквозь гогот и смех прорвались восклицания:

— Ну, директор леспромхоза, поддал парку нашему Пал Палычу!

— Да уж выпарил в его недостроенной баньке, березовым веничком отстегал!

— Остается предсказать человеку его будущую судьбу.

— А что, я могу предсказать, — вскинул кудлатую голову Лихов. — По чертам на руке. Я знаком с хиромантией. Погадать вам, Пал Палыч? Не надо?

— Мне, мне погадайте, Родион Аверьянович!..

— Нам, нам! — закричали девчонки.

— Кому именно?

— Да вот наша заведующая столовой интересуется…

— Ксения Михайловна? Ну, пожалуйста. — Он хорошо знал эту молодую дородную женщину, от которой недавно ушел ее непутевый мужик. — С полным моим удовольствием. — Родион Аверьянович кивнул членам президиума, больше опять же главному инженеру, и соскочил с клубной сцены, под шквальный шум зала пошел к вылупавшейся из пуховой шали в первом ряду — под шалью белая кофточка — Ксении Михайловне, принял в свои разлапые руки ее согнутую в кисти, как лебединая шея, белую ручку. — Ну что вам, дорогая, сказать? Что сказать?.. — повторил Лихов, будто бы пристально вглядываясь в испещренную черточками ладонь, а на самом деле пережидая, когда в помещении будет потише. — Поглумилась над вами, Ксения Михайловна, злодейка-судьба, ох поглумилась! Но всему бывает конец. Как ночь сменяется днем и зима летом, так невзгоды жизни сменяются счастьем. Черная полоса ваших испытаний проходит, впереди отчетливо виден блещущий небосвод. Что касается вашего обидчика, Ксения Михайловна, так не такой уж он непутевый, поскольку берется за ум… — При этом ворожей быстро взглядывал то на руку женщины, то на распахнутые двери в глубине зала. — И придет он еще, возвратится, попомните мое слово, Ксения Михайловна, поклонится в ножки. Никуда-никуда он не денется! Он, Ксения Михайловна, уже здесь!

Люди в зале, сперва робко, потом все увереннее, смелей, заоглядывались; повернула голову со всеми и Ксения Михайловна да и выдернула из рук гадальщика руку: там, в открытых дверях, стоял ее непутевый. Правда, что-то такое смекнул и быстренько скрылся за спинами толпившихся девушек и парней.

— Как в руку положил! — обронила сидевшая рядом с Ксенией Михайловной бабка.

А Лихов уже шел вдоль первого ряда неровно поставленных стульев и, потряхивая черным, с проседью чубом, принимал тянувшиеся к нему руки, вещал:

— …Выйдешь замуж, милая, в нонешнем году… если обнаружится, конечно, жених… Что ждет тебя, парень, в ближайшие месяцы? Дальняя дорога и казенный дом, пойдешь служить в армию по весеннему призыву. Устраивает?.. Тебя, дед, не интересует судьба, не протягиваешь руки?

— Почему, почему?.. — ворохнулся в дубленой овчине древний старик. — Даже очень, Аверьянович, занимает.

— Ах, Осип Макарович! — сделал вид, что только сейчас опознал его Лихов. — Все ж таки хочется знать, что ждет впереди?

— А как же! — Старик, покряхтев, поднялся, хотел расправить горб, да не удалось. — Интересно узнать, когда приберет, грешного, смерть. Вон кума давно прибрала, со мной тянет резину. Или сбилась со следа, никак не найдет: я, видишь ли, землячок, переехал из одного поселка в другой, к внуку. И не собирался петлять, чтобы как-нибудь уцелеть, а вот получилось. Но пора бы ей, пора найти грешного…

— Значит, очередь, Осип Макарович не дошла, есть на свете погрешнее тебя. Например, Пентюхов Матюха.

— Он, сказывают, опять здесь.

— Здесь. Отбыл срок за подлость свою и предательство и снова к нам тут прибился. Ты горючее охраняешь, он — леспромхозовский заброшенный пока что поселок. А уж я как директор наблюдаю за ним, голубчиком, вдруг сковырнется, оставит государственное добро без присмотра. Ну-ка, давай руку, Осип Макарович, погляжу, что тебе готовит судьба. — Родион Аверьянович, как мог, разгладил на своей широкой ладони желтую и сухую, как палый лист клена, старикову ладошку. — Да нет, ничего рокового в твоей ближайшей судьбе не предвидится, живешь и жить будешь. По сторожевой твоей службе, как показывает насечка под указательным пальцем, могут быть серьезные неприятности. Худо глядишь, Осип Макарович, за шоферами, лишнее они у тебя на бензоскладе берут. Иной ухарь наливает в баки сто литров, а расписывается за пятьдесят.

— Так и значится на руке?

— Как в бухгалтерском документе.

Притихший было в напряжении зал слегка тряхнуло от смеха.

— Чудно. Очень даже, Родион Аверьянович, чудно, И что делать… чтобы не протекало горючее?

— Заткнуть на вверенном складе лишние дырки.

— Так пальцем, что ли, заткнуть? Для всех дырок пальцев не хватит.

— Снимайте с Пал Палычем ватные брюки и садитесь гольем, закроете сообща.

— Гга-а-а! — аж ударило в потолок.

— Ладно, граждане!.. — Родион Аверьянович заскочил на сцену и поднял обе руки. — Ладно, лесорубы, посмеялись, и хватит. За дело! Теперь принять новые обязательства. Какие есть достижения по прошлому, закрепить, какие огрехи — исправить, а переходящее знамя… Пусть оно прирастет к нашему коллективу навек!

Уезжали директор леспромхоза и главный инженер, как и приехали, вместе; машиной правил сам Родион Аверьянович, пока пробирались по улицам и переулкам поселка, бросал ее из стороны в сторону между сугробами и валявшимися в снегу лиственничными хлыстами, где целыми, где порезанными на чурбаки; главный инженер, подняв воротник черненого полушубка и свободно развалившись на заднем сиденье, курил; сжег одну папиросу и полез в карман за другой, опять высек зажигалкой огонь. Синий табачный дым все клубился над головой самого курильщика, а когда выбрались из поселка и повернули на свою главную лесную дорогу, мотнулся тучей в передок, где лохматилась большая в заячьей шапке голова Лихова, что тот не удержался, с укором сказал:

— Ты что, главный инженер, куришь и куришь, молчишь и молчишь? Может, заболели зубы, норовишь успокоить? Цинга?..

— Нет.

— А то у нас тут бывает, маются люди, если не запасли на зиму черемши, а лука и чеснока