Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

слегка задевшим Павловского оттенком деловитости: Мила молча поднялась впереди него по темной лестнице, открыла ключом дверь и отступила, пропуская его в квартиру. Павловский хотел было произнести что-то, чтобы разрядить молчание, но услышал ее раздраженный шепот: «Проходи скорее!..» «Соседей боится», — подумал Павловский и, посмеиваясь про себя, вошел в квартиру, ступая с преувеличенной осторожностью.

Однокомнатная квартира имела довольно запущенный вид. Павловский был неприятно удивлен, увидев лампочку без абажура, пятна на обоях, грязноватый пол, неубранные со стола тарелки с остатками еды. Он никак не ожидал от Милы такой неряшливости и подумал, что намекнет ей на это. Конечно, не сейчас, после, но обязательно намекнет.

Машинально он потянулся к книжному шкафу и стал просматривать корешки книг. Одну полку целиком занимали учебники и справочники по черчению. Так же машинально он спросил об этом Милу.

— Это его книги, — ответила она. — Он в техникуме преподавал черчение.

Получилось неловко… Павловский шагнул прочь от книжного шкафа, настороженно взглянув на Милу. Но ее лицо было спокойно. Она вышла на кухню, несколько минут возилась там, бренча посудой, потом вернулась и спросила:

— Хочешь кофе?

— Лучше не надо на ночь.

Мила пожала плечами и так же спокойно, словно равнодушно, сказала, снимая покрывало с постели:

— Раздевайся и ложись. Я сейчас приду.

Через несколько минут она действительно пришла, выключила свет и скользнула к нему под одеяло. Нагое тело ее было прохладным.

Последовавший за этим чувственный взрыв приятно поразил Павловского. Но еще больше поразило его то, что произошло потом. Мила высвободилась из его объятий и резко откинулась прочь. Он попробовал ласково привлечь ее к себе, но она оттолкнула его и, прерывисто дыша, забилась на самый край кровати, вся сжавшись, словно боясь даже случайно прикоснуться к нему.

«Реакция, — подумал Павловский. — Пусть пройдет». Он деликатно выждал некоторое время и попытался заговорить. Но Мила не отвечала. Она лежала неподвижно, дыхание ее стало ровным; можно было бы подумать, что она заснула, если бы он не видел, как напряженно блестят ее глаза в ночном полусвете.

Приятно разморенного Павловского, охватил прилив нежной жалости к ней. Он тихо стал утешать ее, заговорил о том, что она еще совсем молода и ей не нужно так отчаиваться, у нее еще все впереди, все будет хорошо… И вдруг Мила разрыдалась. Она рыдала, уткнувшись лицом в подушку, так громко, с такими протяжными воющими всхлипываниями, что Павловский даже подумал сперва, что, может быть, она хохочет, может быть, это У нее такой смех… Потом он растерялся.

— Ну что ты, Мила… Мила-Людмила… — повторял он, гладя ее по голове.

Она отбросила его руку и заревела еще громче, сотрясаясь всем телом. Скомканное одеяло сбилось с нее куда-то вниз. Павловский осторожно подтянул одеяло, укрыл ее и тихо отодвинулся к стене. Ему стало не по себе…

Остаток ночи он провел прескверно. Иногда он проваливался на несколько минут в тяжелую дремоту, но тут же просыпался, чувствуя, что она лежит рядом и не спит. Когда в окне начало понемногу светлеть, он смог разглядеть ее лицо, осунувшееся, подурневшее. Она лежала на спине с открытыми глазами, невидяще глядя в потолок. И вдруг Павловского охватило раздражение. Какого черта он должен все это терпеть?! Что она — издевается над ним, что ли?! Истеричка! Дура! Он повернулся к ней спиной и стал дожидаться утра.

Стук первой пронесшейся за окном электрички столкнул его с места. Быстро, подчеркнуто стараясь не задеть Милу, Павловский соскочил с кровати и стал одеваться. Он чувствовал, что Мила следит за ним, но ни разу не взглянул в ее сторону. Только уже выходя из комнаты, он обернулся на ходу и коротко бросил:

— До свиданья.

— До свиданья, — тихо откликнулась с постели Мила.

Все же, уходя, он заметил сперва номер на двери квартиры, потом — табличку с названием улицы и номером дома. Заметил почти машинально, бесцельно. Не собирался он запоминать ее адрес, пропади она пропадом.

Голову ломило после почти бессонной ночи, на душе было скверно, гадко. Он злился на Милу, злился на себя за то, что вляпался в такую дурацкую историю, и с раздражением думал о том, что придется болтаться по командировочным делам еще три дня, не меньше, хотя ему уже вот как все надоело.

В последующие дни ему пришлось работать с утра до позднего вечера — собирали и испытывали партию приборов с его блоками. Закрученный делами, он почти не вспоминал, во всяком случае, старался не вспоминать про Милу, хотя в груди все время приглушенно горчил неприятный осадок.

Настоящее беспокойство охватило его неожиданно, несколько дней спустя, когда он уезжал из Москвы. Уезжал необычно — дневным поездом: закончил утром последние дела и вдруг почувствовал такое желание поскорее вернуться в Ленинград, что даже не захотел ждать до вечера.

Вообще Павловский любил уезжать, и любил уезжать один. Он никогда не разрешал провожать себя. Он любил вокзалы. Их сутолока, калейдоскоп лиц, вокзальный особенный шум действовали на него приятно-возбуждающе, вызывали прилив освобожденности, легкости, ощущения собственной силы. Особенно любил он последние минуты перед отправлением. Закинув под полку чемоданчик, он всегда выходил на платформу и, благодушествуя, курил у двери вагона. Это был его ритуал.

Но в тот день, в те самые последние, ничем не занятые минуты перед отправлением, вдруг неприятно всплыла в памяти эта дурацкая история с Милой. Он не хотел вспоминать о ней — все кончилось, и слава богу. Он успокаивал себя: конечно, он был смешон, но то, что было, было лишь между ними двоими, Мила никому ни о чем не расскажет; а если бы и рассказала кому-то, пусть — у них нет и не может быть общих знакомых; а если бы такие чудом и нашлись, — тоже ничего страшного, не смертельно. Но противная, постыдная горечь в груди не рассасывалась, беспокоила, он чувствовал ее непрерывно, даже думая о другом, даже задремывая под стук колес в откидном «самолетном» кресле у окна вагона.

Павловский не мог понять, с чего это вдруг привязалось к нему. Ведь он ни в чем не был виноват перед Милой, да и вообще… Тут он спохватился: вот в чем, оказывается, дело — не в том, что он выглядел смешным в этой истории, а в том, что оказался как бы виноватым. Но это было уже совсем глупо. В чем его вина? Она сама навязалась…

Когда Павловский вышел вечером из дверей Московского вокзала в Ленинграде и увидел привычные, с детства знакомые дома площади Восстания, Невского, он сразу почувствовал себя спокойнее и увереннее. Нелепая московская история