Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

движение, именно эту, похожую на фехтование игру, которую надо было вести одновременно с множеством людей, чтобы заставить их шевелиться, делать то, что нужно было для его фирмы и для него самого, Александра Павловского. Он безошибочно чувствовал, когда можно надавить, потребовать, когда и до каких пор нужно уступить, когда следует прибедниться и сыграть на сочувствии («Мы тоже на службе! Вернемся ни с чем — что с нами начальство сделает?!»). В документах, которые в командировках ему приходилось составлять во множестве, он умел мгновенно и дальновидно оценить каждое слово. Ненавязчиво, заручаясь согласием другой стороны, чуть-чуть, почти не изменяя смысла, он уточнял термины, даже просто подправлял стилистику, и в конечном счете решения и акты приобретали именно то звучание, которое было благоприятно для его дела.

У него было огромное преимущество перед большинством людей, с которыми сталкивала его работа: он превосходно владел собой и в любом случае — успеха или неудачи — оставался в глубине души, в общем, спокоен. Это внутреннее, глубинное спокойствие не нарушалось и тогда, когда ему приходилось — по обстоятельствам — горячиться и даже выходить из себя. Причем он не взвинчивал себя специально для такого поведения. Он просто как бы разрешал себе перейти в другое состояние, «на более высокий энергетический уровень».

В эти дни он был в особенном ударе: все удавалось ему еще легче и быстрее, чем всегда. Он понимал, что этот приятный подъем вызван ожиданием свидания с Милой, и посмеивался над собой: «Как мальчишка, честное слово!»

В субботу он хорошо выспался и провел день со стариками. Тетю Шуру он умилял, вспоминая в подробностях мелкие эпизоды двадцатилетней давности, когда мальчишкой приезжал вместе с отцом к ней в гости (у него была фотографическая память). С дядей Тимой они обсуждали вопросы международной политики.

Вечером он тщательно собрался, почистил и отгладил костюм, надел белую рубашку, которую на непредвиденный торжественный случай всегда брал с собой в командировки. Уходя, он предупредил тетю Шуру, что едет в гости к приятелю, за город, и там, вероятно, заночует, пусть не беспокоятся. Но ключи от квартиры у нее на всякий случай взял, чтобы не будить стариков, если Мила не пригласит его к себе и придется вернуться.

Мила опоздала минут на десять. Павловский увидел ее издали и с удовольствием смотрел, как она приближается, тоненькая, легкая, в красном плаще. Она быстро шла, с беспокойством осматриваясь вокруг. Он окликнул ее. Мила подбежала, смущенно улыбаясь.

— Извини, пожалуйста, — сказала она, виновато прикоснувшись тонкими горячими пальцами к его руке. — Меня на работе задержали. Мы работаем и в субботу. Я уж так торопилась…

Она была немного иной, чем тогда, в институте. То ли от усталости, то ли от косметики, лицо ее сейчас не выглядело таким уж юным, в чертах прорезалась преждевременная, утомленная взрослость. Но — такая — она показалась Павловскому еще привлекательнее.

Поехали в тот самый, знакомый Павловскому небольшой ресторан. Вообще, он не любил ресторанов вечером, с их шумной, пьяной публикой, но куда-то следовало пойти, посидеть, поговорить: это был обязательный этап игры.

Им неожиданно повезло: в ресторане были свободные места и весь вечер они провели за столиком вдвоем. Говорила больше она — обо всем, перескакивая с одного на другое, — о своей работе, подругах, домашних делах, кинофильмах, а он, внимательно и ласково глядя ей в глаза, слушал, думая о своем. Он все-таки устал за эту неделю. Сейчас ему было хорошо и спокойно, все вокруг действовало на него умиротворяюще: слабо освещенный ресторан, тихая музыка, вино, красивая женщина, которой приятно его внимание. Ему было так хорошо и спокойно, что, казалось, больше ничего уже и не надо. Только сидеть и сидеть вот так.

Когда Мила, спохватываясь, что говорит все время сама, начинала расспрашивать Павловского о его жизни, он, легко обходя щекотливые моменты, рассказывал в общем — о Ленинграде, о своей диссертации, о частых командировках в Москву. Получалась некая приятная неопределенность: как бы само собой подразумевалось, что эта встреча — только начало и в дальнейшем они будут часто видеться, хотя прямо об этом не было сказано ни слова.

В начале двенадцатого она заторопилась домой.

— Я тебя провожу, — сказал Павловский, подавая ей плащ.

— Что ты! Это так далеко, на электричке!

— Ну, хоть до вокзала.

Она, ничего не ответив, как-то странно, словно с удивлением или испугом, взглянула на него и быстро пошла к выходу. Он догнал ее на улице и взял за руку. Она не отняла руку, послушно пошла рядом, но как-то притихла. Весь путь до вокзала, пока шли по улице и ехали в метро, Павловскому пришлось самому что-то говорить, о чем-то рассказывать. Мила молчала, отводя глаза, лишь изредка коротко отвечала на его вопросы, бросая на него быстрый напряженный взгляд. Павловский не мог понять причину столь внезапной перемены. Шевельнулось даже сомнение: может быть, не ехать к ней?

Павелецкий вокзал, на который Павловский попал впервые, показался ему в этот ночной час сумрачным и малолюдным. А когда вышли на пустынную платформу к темным вагонам электрички, он подумал, что все равно, в любом случае надо ее проводить, нельзя же чтобы девушка, одна, ночью, добиралась в такую даль.

Когда Мила вошла в тамбур вагона, Павловский остался на платформе. Продолжая шутливый разговор о каких-то пустяках, он внимательно наблюдал за ней и видел, что она и верит и не верит в то, что он останется, но по-прежнему не мог понять, чего же хочет она сама. И только в последние минуты, когда под вагонами зарокотали моторы и в поезде зажегся свет, Павловский шагнул с платформы к ней в тамбур. Почти сразу же за его спиной захлопнулись автоматические двери.

В вагоне не было ни души.

— Мила… — сказал Павловский. — Мила-Людмила.

Он привлек ее к себе и стал целовать. Мила не противилась, даже отвечала на поцелуи, но как-то скованно, нерешительно. Это было не то, совсем не то, чего он ожидал. Пытаясь пробудить ее чувственность, он начал ласкать все настойчивее, все откровенней, но она по-прежнему оставалась словно в оцепенении, и он с досадой подумал, что, наверное, зря ввязался во всю эту историю.

Дом Милы находился в нескольких минутах ходьбы от станции. Эти несколько минут они шли молча, не глядя друг на друга. Павловский решил: если только она заколеблется, приглашать его к себе или нет, хоть на секунду заколеблется, — он не станет упрашивать, он слова не скажет — повернется и уйдет. Черт с ней. Электричка на Москву, кажется, еще будет.

Однако свершилось все неожиданно просто, даже с каким-то