Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

в солидную фирму по автоматике, он не уходит; терпит, но держится здесь. Все-таки — самостоятельный завкафедрой, пусть даже и в таком захолустном вузике. Древняя мудрость: лучше быть первым в деревне…

Вернулся Кулев, они закончили разговор, и Павловский заторопился. Он и так потратил слишком много времени. Кино на сегодня уже отпадало.

— За командировку не беспокойтесь, — сказал Кулев, — вам ее отметят в канцелярии на первом этаже.

Павловский поблагодарил, попрощался с Кулевым, улыбнувшись, кивнул девушке и пошел разыскивать канцелярию.

Он шел уже по коридору первого этажа, когда услышал чей-то оклик: «Подождите, пожалуйста!» Обернувшись, он увидел, что девушка догоняет его. Тоненькая, стройная, довольно высокая, здесь, в слабом коридорном освещении, она показалась Павловскому совсем юной. Она подошла к нему, учащенно дыша не то от волнения, не то оттого, что бежала, и спросила, запинаясь:

— Вы ведь из Ленинграда?

— Совершенно верно, — сказал Павловский.

Оборот событий начал забавлять его.

— У меня к вам просьба… там… в Ленинграде… — сказала девушка. Она смущенно улыбалась, напряженно глядя ему в глаза.

«Ну, давай придумай что-нибудь», — снисходительно подумал Павловский.

— Я должна была подруге из Ленинграда двадцать рублей… выслала их… две недели назад… Вы позвоните ей, пожалуйста, узнайте, получила ли она… Если вам нетрудно.

Просьба была шита белыми нитками, но Павловский принял игру. Он записал номер телефона ленинградской подруги и спросил:

— А от чьего имени я буду звонить?

— Скажите, что от Милы… Меня зовут Мила… Людмила… А вас?

— Александр.

Наступила неловкая пауза. Девушка явно ждала, что игру продолжит Павловский и они познакомятся. Но Павловский мог ей только посочувствовать. Конечно, Мила была хороша, но такая детская романтика, внезапное увлечение с первого взгляда — уже не для него. Был бы он помоложе, ее ровесником, лохматым мальчиком-студентом…

— А как же я вам сообщу ответ вашей подруги? — с честной безжалостностью начал он разрубать ткань игры.

— Ну… вы же еще приедете к нам в институт?

— Вряд ли.

Девушка смутилась, но, вопреки его ожиданиям, не отступила:

— Но в Москве вы еще же будете?

— Буду. Бываю.

— Позвоните мне на кафедру. Дать телефон?

— Не нужно, мне его уже дал Кулев.

Надо было как-то поделикатнее, не обижая ее, прекратить этот разговор.

— А вообще, вы часто ездите в командировки? — спросила девушка с какой-то странной интонацией.

— Вообще — часто, — ответил Павловский, не понимая, куда она клонит.

— А дома как из-за этого? Ничего?

Павловский усмехнулся ее наивной хитрости.

— Ничего, отпускают.

— И жена не возражает?

Ай да Мила!

— Я разведенный, — с чистой совестью соврал Павловский. Они с Леной действительно когда-то чуть не развелись, даже заявление подавали.

— А мой муж умер, — сказала Мила. — Кровоизлияние в мозг. В двадцать пять лет. Мы год всего прожили…

Павловский был ошеломлен.

— Сколько же тебе самой-то? — спросил он.

— Двадцать три.

Черт возьми, бедная девочка… Но вместе с жалостью к Миле Павловский почувствовал острое, нарастающее волнение. Какие-то слабые всплески угрызений совести (вдова ведь, не разведенная, нехорошо как-то) сразу потонули в этой нахлынувшей горячей волне. В конце концов, она сама подошла к нему, сама.

И, уже не скрываясь, глядя ей в глаза с откровенным мужским восхищением, Павловский быстро подхватил нить разговора и перевел его с прошлого, с умершего мужа, о котором Мила пыталась рассказать подробнее, на сегодняшний день.

Через пятнадцать минут Павловский уже знал, что она заканчивает вечерний факультет в этом же институте, работает пока секретарем у Кулева, который хорошо к ней относится, обещает после защиты диплома самостоятельную тему; что живет она одна в однокомнатной квартире, не в Москве, а в Домодедове, и много времени тратит на дорогу; что знакомые мужчины у нее, конечно, есть и многие пытаются познакомиться, но все — не то (она именно так и сказала — «не то»); что, как бы ни было ей тяжело одной, а с ними еще хуже, и это оттого, что было с мужем очень хорошо, вернее, когда он был жив, она и не понимала, как это хорошо, как он ее любит…

Встретиться договорились в субботу вечером у станции метро. Павловский шутливо предлагал какие-то особые знаки, по которым они могли бы узнать друг друга в московской толпе. Мила благодарно смеялась. Раскрасневшаяся, повеселевшая, она убежала к себе на кафедру. Павловский, приятно возбужденный, быстро пошел от института пешком, чтобы на ходу осмыслить ситуацию.

Он не относил себя к числу мужчин, чрезмерно и неразборчиво озабоченных поисками любовных приключений. Но, будучи женат, он, разумеется, никогда не считал себя обреченным на постоянство и однообразие. У него всегда было несколько проверенных, более или менее прочных связей, которые с течением времени, «естественным путем», как он это называл, обновлялись, заменялись новыми. Иронично анализируя свои увлечения, Павловский находил, что к новым женщинам его влечет потребность не столько новых физических, сколько новых психологических ощущений.

Его любили — за нежность. Нежен с женщинами он был вдохновенно и довольно искренне, подыгрывать в этом ему почти не приходилось. Более же всего, как редким искусством, Павловский гордился тем, что со всеми женщинами, с которыми он разошелся, по чьей бы инициативе это ни произошло, у него оставались достаточно хорошие, дружелюбные отношения.

Сейчас он с удовольствием думал о Миле и предстоящей встрече с ней. Смешно она представилась: Мила-Людмила… Но как хороша: это прелестное, чуть смуглое лицо, эта многообещающая нервная порывистость… «Спасибо», — неожиданно произнес он на ходу и засмеялся. Кому спасибо? Судьбе за такой подарок?

Правда, где-то в глубине, в какой-то беспокойной клеточке сознания, щемило тревожным, предостерегающим холодком. Интуиция, на которую он привык полагаться, подсказывала, что хорошим история эта кончиться не может и лучше было бы вообще не заводить такого знакомства, хотя и теперь еще не поздно передумать и не явиться на свидание. Но Павловский бесшабашно решил, что — плевать на интуицию — он встретится с ней, а там, дальше — как выйдет. Кроме того, он решил, что не будет звонить Тане. Бог с ней, с Таней. Он и ездил-то к ней только потому, что больше в Москве не с кем было провести время. И удачно вышло, что в этот раз он не позвонил Тане из Ленинграда перед отъездом. А то бы получилось неудобно.

Следующие дни были целиком заняты работой. Лаборатории, кабинеты, цеха. Он уговаривал, требовал, согласовывал, решал. С его появлением приходили в движение десятки людей, станки, приборы, испытательные стенды. Он иногда не прочь был поворчать, пожаловаться: «Пока сам не объездишь, не выбегаешь, ни черта не будет. Как волки, ногами кормимся». Но в действительности он любил именно такую работу, именно это стремительное