Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

class="p1">— Никого у меня нет. Мама далеко, — она махнула рукой в направлении моста, по которому двигался поезд, — километров триста отсюда.

Вода блестела при низком солнце.

— Странно. Жили бы тогда в городе. Здесь пропадете, — сказал Корольков.

— Мне и здесь неплохо. — Она натянуто улыбнулась и стала смотреть на дамбу. Рыбаки вытаскивали белесых сорог. Штаны удильщиков были вымазаны рыбьей слизью.

— Я была в отпуске в Ленинграде, у подруги. Она там замужем, — немного помолчав, сказала Таня. — Народу полно. Только в Эрмитаж сбегала. Суета и грохот. Мне не понравилось…

— Хотите сказать, лучше быть первой в деревне, чем второй в городе. Так, что ли? — спросил Корольков, чтобы приободрить ее, и спросил: — Вы здесь необходимы?

Таня махнула рукой:

— Ай. В сущности, никто из нас не необходим…

Она откинула волосы и пошла по дороге, даже не оглянулась. Корольков догнал ее.

— Ну, это вы бросьте, — сказал неуверенно он.

В кустах порхала птица с загнутым клювом. У низкой конюшни ходила бурая лошадь, чавкая в грязи разбитыми копытами. Ребра у нее торчали, как обручи.

Таня подошла к изгороди, протянула руку:

— Клепсидра, миленькая.

Лошадь приблизилась, положила узкую морду на жердь.

— Настоящий мустанг. И кличка оригинальная, — ухмыльнулся Корольков.

Таня погладила лошадь по губам.

— Зря смеетесь. Это моя кормилица. Я на ней езжу в леспромхоз, когда там кто болеет. Она меня не раз выручала из беды. Кличкой ее наградил мой коллега, которого я сменила. Он был дурной человек.

— Почему?

— Ну… Лошадь уже плоха… И он в насмешку выдумал кличку. Нехорошо это.

Таня вздохнула и отошла от изгороди. Корольков оглянулся на животное, представил, как девушка сидит в неловкой позе на этой скотине. Ему стало жаль обеих.

По дороге ковыляли два инвалида, махая палками. Один остановился и закричал хриплым голосом:

— Доброго здоровьица, Танюша! Никак к тебе гость пожаловал.

Таня вдруг покраснела.

— Гость…

— Ну-ну. — Инвалид недружелюбно зыркнул синими глазами на Королькова, повернулся и снова замолотил палкой по земле, нагоняя товарища.

— Хожу под прицелом. Авторитет потеряю из-за вас, — грустно пошутила Татьяна.

— Не потеряете, — пообещал Корольков.

Теперь она шла быстро к дому с зеленой крышей. Корольков еле успевал за ней. Она обернулась.

— Подождите. К больной зайду. Уколы сделаю…

Она направилась под навес.

У забора лежали сухие бревна. Корольков сел на комель, закурил. По улице на мопедах, со снятыми глушителями, гоняли два подростка. Треск разносился километров на десять. Парни радостно гоготали задирали ноги на глубоких колеях, заполненных коричневой водой.

Какой-то небритый мужик с пилой на плече, в измазанных глиной сапогах, прошел мимо, ругнулся:

— Подонки лохматые, башку оторвать мало. Технику гробят…

Он сплюнул, поддернул спадающие штаны и, мотая сгибающейся пилой, затопал к сельсовету, где краснели флаги.

Вечер был теплый. От бревен пахло смолой. Корольков тут же забыл сердитого мужика и этих, варварски веселящихся подростков, думая, что приехал зря, встревожил хорошего человека. У нее своя жизнь. Все не так просто…

«А наплевать, — решил он. — Посижу и уеду».

Она вышла через полчаса, неся на отлете покрасневшие руки, звонко закричала, будто обрадовалась, что он ждет ее под окнами:

— Ну вот, я свободна!

У Королькова кольнуло сердце. «Где я ее видел? Волосы убрать на затылок…» Он встал. Теперь Таня сама протянула ладошку. Он нежно взял ее. Рука у нее была ледяная.

— Ну как ваша подопечная?

— Ничего. Кризис миновал. Вторник сидела у нее всю ночь. В город отправлять нельзя. Девочка очень слабенькая.

Татьяна шла с какой-то вымученной грацией. Корольков чувствовал ее напряженность.

В соседнем дворе стояла широколицая женщина, приложив руку ко лбу, глядела в их сторону. Корольков поклонился. Она ответила кивком, присела и стала набирать из рассыпанной поленницы дрова в охапку.

У крыльца сидела кошка. Увидела чужого, убежала в траву на полусогнутых лапах.

Татьяна наклонилась, плеснула из низкой бочки на сапоги:

— Грязь непролазная. Мойте ботинки.

Искоса поглядывая на девушку, Корольков тоже начал мыть свои туфли.

Платьице у Тани съезжало с плеча. Девушка раскраснелась. Она выждала, пока он справился с обувью, и сказала:

— Знаете, вчера самолет видела. Почему-то решила, что вы летите на том же сиденье… Никогда не вернетесь. И вот вы здесь. Просто чудо…

Корольков с усилием засмеялся и стал говорить неправду: было много работы, вырваться не мог, сожалеет об этом.

Таня махнула мокрой рукой:

— Ой, да ну вас. Выдумываете.

— Первый раз в жизни чувствую себя так хорошо. Наслаждаюсь тишиной, такой воздух здесь… И вы… Я помолодел. Черт знает, что со мной творится… — бормотал Корольков.

Солнце зашло, катилось где-то под самым горизонтом. Таня обеспокоенно разглядывала гостя в сгустившихся сумерках и наконец ответила:

— Наслаждение опошляет человека. Грусть — святое чувство… Когда люди веселятся, ищут наслаждений, они ни о чем не раздумывают, то есть не бывают людьми. Как бы проще выразиться… — Она покрутила пальцами. — Человек должен думать, иначе он что-то другое…

— Ну вы даете, Таня. Нельзя все время думать. Откуда выкопали такую теорию? — возмутился Корольков.

Таня грустно посмотрела на него и ничего не сказала. Сумрак заволакивал поселок. На реке клубился туман. Корольков сел на перила с отполированными сучками, думая, что совершил какую-то оплошность, чего нельзя было делать.

Девушка вынесла самовар, быстро разожгла. Из его трубы вырвалось синее пламя с тихим гулом.

— Караульте. Я накрою на стол.

Через открытую дверь Корольков видел, как Таня включила свет, выставила посуду и все время оглядывалась, словно боялась, что он уйдет в темноту, хлопоты ее будут напрасны.

Вскоре они сели. Таня разлила вино, плеснув себе чуть на донышко.

— Будем пировать.

— Мне побольше. Трясет что-то, — весело сказал Корольков.

И правда, он ощущал недомогание с первого дня, как приехал.

За окном завыла собака. Звук был высокий, раздирающий.

Таня протянула руку, прикрыла раму и пожаловалась, что собака каждую ночь воет, спать не дает. Хозяин умер на прошлой неделе. Не ест ничего. Соседка водит ее прогуливать. Все равно не ест. Подохнет…

Корольков кивнул, вспомнив женщину с красными глазами:

— Я видел их, когда шел сюда…

Кто-то крикнул на пса. Вой утих, только мелодично похрустывали часы. Татьяна стала рассказывать о себе. Третий год живет на квартире у Елены Ивановны. Она уехала повидать сына. Он служит офицером. Елена Ивановна преподает литературу в местной школе.

— Господи, какая я была беспросветная дура… Вы не представляете, Саша. Она меня многому научила…

Корольков в душе обрадовался, что учительница уехала, отпадают лишние сложности. Он откинул голову, поднял вино.

— За вашу мудрую наставницу!

Не уловив иронии, Таня улыбнулась.

Они выпили. Но что-то не ладилось. Корольков чувствовал себя скованно.