Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

другой стороны, как будто и не чужая, не вагонный попутчик. Объяснять ничего не надо. Он чего-то ждал от нее, может даже совета. А она не подозревала, жевала хлеб с вареньем, отогрелась у печки, раскраснелась.

Месяца два назад Василий проснулся ночью. На улице шел дождь. Рядом лежала нелюбимая, угрюмая женщина, и вся жизнь его безотрадная с ней всколыхнулась, и прошлое. И вдруг он вспомнил необычайно ясно, будто не много лет назад это было, а только что: у дома Мишки Семенова много народу и грузовик, кузов в цветах, березовых ветках и детских первомайских флажках — Мишку в армию провожают.

Память у него, что ли, отшибло? Или спала она, как и сам он, это долгое время? Когда Василий уезжал из Кондопоги, Мишку Семенова уже полгода как служить проводили. Сам он на проводах не был, но помнит даже этот день, ветреный и синий, и машину, которая увозит новобранцев.

Мишка уже полгода служил, когда Василий уехал от Нюши.

Василий не знал, как заговорить. Из коридора, потягиваясь, вышла пятнистая Мурка, которая жила здесь еще в то лето, когда тетя Магда с Алкой снимали комнату. Мурка волочила провисший мешком живот. Потом собралась с силами и вспрыгнула Василию на колени.

— Ах ты, Мурка, ах ты, дура! Дура ведь и есть. Она у нас в прошлом году урода принесла. Урод, дак о двух головах, четырех хвостах, восьми ногах. И опростаться никак не могла. Уж думал, подохнет. Я ей помог. Сама бы нипочем не родила.

Мурка прикрыла полупрозрачные веки и дремала. Он снова погладил ее:

— А-а, бай, бай, бай! Поди, бука, на тот край. Поди, бука-нахлобука, нашу Мурку не замай. — Он смущенно улыбнулся: — Это мне мать в детстве так пела, только вместо Мурки — Ваську. А у нас и еще одна есть.

Василий позвал — и откуда ни возьмись появилось нечто тощее, маленькое, полосатое, с лисьей мордочкой и хвостом-шилом.

— И еще один. Но у того все свиданки. Дак по неделе не видно. А Динку, собаку, помнишь? Сдохла. Коза еще была — Зорька. Дак знаешь, что я тебе хотел сказать-то? Мы с Клавдией так ведь и живем, как жили, может, еще и хуже. Ты ведь помнишь? Тетя твоя… Ну дак что там, мы с ней часто говорили…

— Помню, — отозвалась Алка.

— Нет твоей тетки, а с ней мне бы и поговорить. Я бы ее спросил, что мне делать, и она бы сказала. Я тут давно об одном думаю. До Клавдии, лет семь назад, у меня была девушка в Кондопоге. Ну дак что вспоминать, уехал я оттуда. А у нее должен был родиться ребенок. Наверно, скоро уж в школу пойдет. Я дак думаю: поехать бы мне туда?

Алка молчала. Даже перестала жевать.

— Надо ехать? — спросил Василий.

— А может, ребеночек и не родился?

— Как так — не родился?

— Ну, не родился. Как-нибудь так она сделала, что не родился.

Василий задумался. Такое ему и в голову не приходило. Алка же сидела притихшая и гордая, потому что до сих пор никто не удостаивал ее таким доверием и не спрашивал важного совета, не обсуждала она ничего более серьезного, чем девчачьи дела подружек. И чувствовала она важность этого момента.

— Да не мог он не родиться, — сказал Василий. — Родила она. Я же знаю ее.

— А может, она замуж вышла? — предположила Алка.

— Замуж? Дак ты что? А и в самом деле. Могла ведь.

Он налил в кружки чай.

— Слушай, Алка, может, ей там нехорошо живется? Может, она и согласится? Простит? А?

— Не знаю. А ты, Василий, попробуй съезди.

— Если я уеду, дак насовсем. Матери все равно нет. И никого у меня нет.

— Как хочешь, — сказала Алка. — Я, честное слово, не знаю.

— А тетка Магда сказала бы. Сразу и сказала бы. Я дак думаю, ехать надо.

— Конечно, съезди.

Какого-то более определенного ответа ждал от нее Василий, будто ответ девчонки должен был утвердить то решение, которое созрело в нем. Но о разговоре не жалел. Вот и сказал он об этом кому-то вслух.

Потом он пошел провожать Алку до дороги, а вернувшись, долго рылся на чердаке с карманным фонариком. «Вот дожили, — думал он, — в доме нет порядочного чемодана. А ехать человеку надо, хоть в корзину пожитки бросай. Дак прежде чем покупать, еще в сарайчике покопаться надо. — Он улыбался и покачивал головой. — А тетка-то Магда всем теткам была тогда тетка. Справедливая. Крутая только».

Владимир Насущенко

ТАНЯ

Рассказ

Теплоход уходил на шесть месяцев в дальнее плавание. Корольков списался с судна, чтобы в августе сдать экзамены в Институте водного транспорта.

По закону идти в отпуск было рано. Инспектор отдела кадров предложил командировку на север, куда по своей охоте никто не соглашался ехать в такое время года.

Подолгу бывая в рейсах, Корольков отвыкал от родного города: все время куда-то тянуло. Вот и сейчас решил поглядеть на людей. Дома он натер полы, сменил занавески, постельное белье, вложил в портфель две свежие рубашки, пасту, электробритву и поехал в аэропорт. Там получил заказанный билет и вышел на свежий воздух.

Самолет с закопченными мотогондолами уже стоял на бетонке. Из сопел механики вынимали красные заглушки. По крылу ходила женщина-заправщик и наполняла топливные баки керосином.

Людей в ту сторону летело мало: группа студенток на практику, железнодорожная комиссия с колесами и шевронами на рукавах, растерянная старуха, несколько командировочных, жены моряков и девушка с сумкой через плечо.

Пассажиров пустили на поле. Студентки столпились на трапе. Корольков не любил бессмысленную давку, ожидал, когда рассосется очередь. Девушка с сумкой улыбнулась ему. Лицо у нее было какое-то беззащитное. Через всю щеку светилась голубая жилка. Корольков невольно кивнул попутчице, как старой знакомой.

Лету было два часа.

Девушка, сидевшая впереди, оглядывалась на Королькова, он не придал этому значения.

Сели благополучно. Бортпроводница отдраила двери, снаружи подкатили трап. Пассажиры стали спускаться по одному, уже без спешки.

Темнело. В чужом, холодном поле было неуютно.

Корольков вышел к стоянке такси, разговорился с любопытной девицей. Звали ее Таня. Пожаловался ей, что прибыл в командировку, знакомых ни души.

— Везде люди, освоитесь, — успокоила она. — Сходите в наш театр, на выставку местных художников. — Она вздрагивала от порывов сырого ветра. Одета была в легкое драповое пальто, на голове — шапочка крупной вязки, надвинутая до бровей.

Очередь двигалась медленно. Визжали тормоза такси.

Он заслонил Таню от ветра. Она засмеялась: