Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

— Знаешь, я вчера вечером шла от подружки и так в мороженку захотелось. Но была ужасная очередь!

Мальчик растерялся. Она, обидевшись на его молчание, разглядывала черные стволы двух деревьев, стоявшие в лунках с талой водой, как в блюдечках. Она подняла глаза, и вдогонку за взглядом ее серых, как воробушки, глаз мальчик запрокинул голову. Он увидел сырое, пасмурное небо, изрезанное черным, по-зимнему обнаженным переплетением ветвей, показавшимся ему в ту минуту кровеносной системой деревьев, и тогда оно поразило мальчика трагичной изломанностью своих линий. С резким криком угловатая ворона выделилась среди веток и, не нарушив графичности изображения, словно ковыляя, скрылась из глаз. И снова боль в сердце: «Никогда, никогда я не забуду Сашу…»

Когда-то, через много лет, весной, когда будет пригревать солнышко и те два дерева протянут друг другу свои майские ветви с нежной, молодой листвой, я приду с одной девушкой в это кафе.

Впервые туда попав, притихший и странный, совсем не похожий на себя, я долго-долго, так, что это вызовет недоумение посетителей, буду предаваться глупейшему занятию: вкатывать один шарик мороженого на другой. Потом я дважды надавлю соломинкой на верхний шарик — на нем останутся два кружочка — и, выдавив из себя улыбку, поверну вазочку со снеговиком в сторону девушки.

— Ты знаешь, я люблю тебя, — помолчав, ответит она. Эта фраза будет долго, чуть колеблясь, стоять в воздухе — я буду видеть ее перед собой, в то время как снеговик станет таять под теплыми, ласковыми лучами, превращаясь в приторно-сладкую, липкую лужицу. Мальчик дождался трамвая. Казалось, это был тот же трамвай, на котором он все время ехал, такой, где можно сидеть не только лицом к движению, но и спиной и даже боком. Трамвай, представляющийся мне похожим то на гроб, то на карандаш, поставленный на попа и вытянутый в длину, прежде бывшую высотой.

Мальчик оставался один на один со своей любовью. Ему казалось, что никто на свете, даже сама Саша, не способен его понять. Переполнявшее его чувство стремилось объясниться, получить словесное выражение и стать понятным его разуму. Уже вечером мальчик с нетерпением ждал, когда же погасят наконец свет и все лягут спать. При свете, днем, он не мог сосредоточиться на своих чувствах, побыть с ними наедине: если раньше мама, когда он занимался уроками с Лехой, уходила на кухню, оставляя им комнату, то теперь, видя сына праздным, уставившимся в потолок, не только не догадывалась, что ему нужно побыть одному, а даже сердилась на его безделье. Но и тогда, когда мальчика оставляли в покое, перемещение перед ним домашних притягивало его взор, обращенный в эту минуту вглубь себя, и даже, когда он ставил себе условие не обращать на них никакого внимания, то ловил себя на том, что только контролирует: обращает он или нет внимание на своих домашних.

Но как только гасился свет, заранее лежа на левом боку, чтобы уткнуться носом в спинку дивана, мальчик отдаваться на волю течения своих мыслей. Эти ночные размышления облекались в пленительную для его сердца форму. Мальчик думал: «Надо рассказать Саше!» Казалось, что стоит только суметь объяснить, как он ее любит, и тогда Саша непременно ответит на его любовь.

Мальчик не мог уснуть. Как ему хотелось встать и записать эти фразы, рожденные его душой и разумом, сливавшимися ночью воедино, — он по горькому опыту знал, что наутро не сможет связать и двух слов, потеряет нить, потянув за которую он распутал бы этот волшебный клубок… но было стыдно встать среди ночи: что бы он сказал разбуженным родителям?

Мальчик начинал чувствовать сердце и, как бы отворачиваясь от своих мыслей, ложился на другой бок… И здесь, уже зная, что будет дальше, я могу оставить в покое мальчика, поставив наконец многоточие…

Елена Матвеева

ВСТРЕЧА

Рассказ

День начался таким тихим и ласковым, будто на дворе стоял июнь. Василий стал делать что-то по хозяйству, но бросил, спустился к прудику и уселся на мостик, свесив голые ноги в воду. Тут он и почувствовал, что весна и лето далеко позади, а вода холодная, засыпающая.

У Василия был день отгула, и дома всегда нашлись бы дела, но последнее время он замечал в себе не то чтобы нежелание их делать или леность, а что-то другое. Он и дома любил оставаться один и тогда ложился на диван или сидел в кухне у окна и думал. О чем именно думал, если бы спросить невзначай, Василий бы не ответил. Но про себя знал: думы думает.

Ближе к вечеру он решил обойти свои заповедные грибные местечки. Были они недалеко от дома, минут десять ходьбы, и почти никогда его не обманывали. Хотя сейчас грибы уже отходили.

Василий вышел на лесную дорогу, миновал огороды, перекопанные и заваленные бурой картофельной ботвой, свернул на мостик и тут увидел девушку. Чем-то знакома была она ему. И девушка будто ждала, окликнет ее Василий или нет. И Василий негромко окликнул:

— Алка?..

Она подошла. Ну конечно же, Алка. Только как же она подросла за эти четыре или пять лет! А ведь была тощая, лупоглазая, волосы прилизаны и заплетены в тонкие длинные косицы. А теперь пополнела, похорошела. Одета по-взрослому, волосы остригла.

— Ну дак вот и совсем стали девушкой.

Василий даже смешался немного, начал неловко называть Алку то на «вы», то на «ты».

— Что же ты здесь делаешь?

— Захотелось посмотреть старые места, — ответила Алка.

— А тетка как?

— Умерла тетя Магда два года назад.

— Ах ты… — Василий закачал головой. — Я тетку твою часто вспоминаю.

Василий в самом деле часто вспоминал тетю Магду. Летом комнаты у него сдавались дачникам, как-то в одной из них поселилась тетя Магда с тринадцатилетней племянницей Алкой.

Детей у Василия с Клавдией не было. Иногда ночью Василий ругался с ней, упрекал, что бездетная, и грозился уйти.

Тогда вставала тетя Магда, высокая, величественная женщина лет шестидесяти, и в ночной рубашке до пят шествовала на кухню утихомиривать Василия и вызволять Клавдию. Это хорошо ей удавалось. Она брала Василия за плечо, говорила что-нибудь незначительное: «Хулиганить, Василий, я тебе не позволю». И Василий мгновенно стихал. Слушался он ее и даже побаивался.

Клавдия была на редкость угрюмой женщиной, а низкий лоб и светлые твердые глаза делали ее лицо неприветливым. Работала она