Свадебные люди - Элисон Эспач

— По-моему, там «Какую музыку любит мумия?», а не «мамуля».

Они пытаются угадать, какая музыка могла бы нравиться мумии.

— Барокко?

— Тут многое зависит от того, когда мумия умерла.

— Синти-поп.

— Мумия-постмодернист.

Она заводит машину.

— Готовы? — спрашивает он.

— Готова, — говорит она.

Но они ещё немного сидят на месте, и всё опять как тогда, в джакузи: будто сейчас должно что-то случиться, будто ей нужно сказать слова, с которых начнётся её совершенно новая жизнь. Но какие?

Она не может разрушить свадьбу. Эта свадьба слишком велика, чтобы рухнуть. Эта свадьба — как вращение Земли. Она состоится, скажет Фиби что-нибудь или нет. Любит кто-нибудь кого-нибудь или нет. Какое право она имеет что-то говорить?

— Куда едем? — спрашивает она.

Ей нужно вернуться, нужно выбраться из этой машины, пока она ничего не сказала.

— К парикмахеру, — говорит Гэри.

Они едут к Нику, который стриг его ещё мальчишкой. Это крюк, но оно того стоит, говорит он по дороге. Когда-то Ник выбривал у него на висках молнии. Ник впервые подстриг его под машинку. А потом брил перед первой свадьбой. Но с тех пор прошло много лет: во время ковида Гэри купил всё для стрижки дома и больше к этому вопросу не возвращался. И вот они сворачивают в переулок, а Гэри говорит с таким радостным возбуждением, словно они отправились в прошлое.

— По записи? — спрашивает Ник, едва они входят, не отрываясь от мужчины, которого стрижёт машинкой.

— Ты же не записываешь, — говорит Гэри.

— Теперь записываю, — говорит Ник. — С ковида.

Гэри смотрит на мужчин, сидящих в очереди, и говорит, что записался бы, если бы знал.

— В понедельник есть окошко, — говорит Ник.

— В понедельник поздно. Но всё равно спасибо, Ник.

— Поздно? Тебе что, с британцами воевать пора?

— Женюсь, — говорит Гэри.

— А вы — счастливая невеста?

— Нет, — говорит Фиби. — Просто подруга.

Ник смотрит на них так, словно не очень-то верит. Зачем ещё ей приходить смотреть, как его бреют?

— Для жениха время найдём, — говорит Ник. — Только подождать придётся.

Пока ждут, они не разговаривают. Слушают, как мужчины в телевизоре обсуждают «Селтикс». Потом ветряки, которые ставят на побережье. Потом — велодорожки в Провиденсе, вокруг которых кипят споры. В этом молчании есть что-то привычное: так сидят на церковной скамье, где все знают, что разговаривать нельзя, даже маленький мальчик, который только болтает ногами. Гэри заговаривает лишь тогда, когда Ник зовёт в кресло последнего мужчину из очереди.

— Так вы правда не будете скучать по преподаванию? — спрашивает Гэри, словно они давно об этом разговаривают.

— По кое-чему буду, — говорит Фиби.

— По чему именно?

— По минутам, когда возникает связь со студентами, — говорит она. — Когда они и правда чему-то учатся. По обмену мыслями. По ощущению после действительно хорошего занятия. Поначалу я очень любила преподавать.

— А по чему не будете?

— По притворству, — говорит она. — Я и не подозревала, сколько там приходится притворяться.

— Кем притворяться?

— Притворяться, что тебе интересно. Что ты не рассказывал эту самую шутку уже тысячу раз. Что знание — прекрасное лоскутное одеяло из фактов, которые так удачно сплелись между собой. Что всё происходящее можно выстроить в стройное, последовательное повествование.

— Вы так и сказали на собеседовании?

— Я сказала кое-что похуже. Сослалась на Маркса.

— Сильный ход. Все мечтают нанять марксиста.

— Тогда я очень старательно изображала марксистку. Долго рассуждала, как трудно измерить успехи студентов, что нет никаких гарантий, что они вообще чему-то научились, и что преподаватель тоже отчуждён от своего труда. Мы так редко узнаём, какое влияние оказали на студентов, но всё равно работаем.

Вот почему ей всегда были нужны исследования и работа над текстами.

— Приятно было что-то создавать, — говорит она. Ей нравилось волнение открытия, возможность в конце дня посмотреть на документ и сказать: это сделала я. Наверное, то же чувствует парикмахер. Видит, что у него получилось. Подравнивает мужчине волосы над ушами, потом смахивает с него срезанное. И когда ей расхотелось писать, это была настоящая потеря. Теперь она понимает: она горевала ещё и об этом. О потерянной способности творить.

— Ублюдки понаставили паркоматов, пока мы все спали в ковид, — говорит Ник. Выгребает мелочь из старой пепельницы. — Четыре раза на дню эту штуку корми. Вернусь — твоя очередь.

Они остаются в парикмахерской одни. Молчат. Только бормочет телевизор, грозя притупить остроту этой минуты, свести её на нет.

— А сейчас вы притворяетесь? — спрашивает Гэри.

— Простите?

Её бросает в жар. Да, она притворяется. Притворяется, что рассказывает, как притворялась марксисткой, хотя на самом деле хочет сказать: кажется, она в него влюбилась, ещё ни с кем у неё не было такой близости, даже с мужем, потому что мужу она никогда не признавалась, глядя в глаза, что хочет умереть, никогда не показывала ему себя всю. Вся эта неделя связала её с Гэри, а совместные поездки по делам только усугубляют положение. Что-то есть в том, как она смотрит, как он подписывает бумаги в клинике, ждёт очереди к парикмахеру, просто живёт — обыкновенный Гэри.

Но любовь у неё уже была, большая любовь, и в итоге это ничего не изменило.

— Я притворяюсь, что не растеряна, — говорит Фиби. — Как получается?

— Великолепная игра, — говорит он. — Вы никогда не выглядите растерянной.

— А я растеряна.

— Из-за чего?

— Не знаю, притворяетесь ли сейчас вы.

Он медлит.

— Я притворяюсь, что не хочу вам кое-что сказать. Притворяюсь, что мне от этого совсем не страшно.

— Можно спросить, что в этом страшного?

— Я не знаю, как это сформулировать. Не знаю, как сказать. Не знаю, что будет, когда я это скажу.

Ей кажется: если этот разговор продолжится, случится что-то непоправимое.

— Но, к сожалению, больше мне некому сказать, — говорит он. — Не с кем об этом поговорить… кроме вас.

— Тогда поговорите со мной.

— С вами так легко, — говорит он. — Не понимаю почему.

— Чего вы не понимаете?

— Я почувствовал это ещё в первый вечер, когда мы разговаривали. Я правда не могу перестать думать о том вечере в джакузи. И поверьте, я пытался. Всё пытаюсь понять, почему не могу перестать думать о вас, ведь завтра я женюсь.

— Да, — говорит она. — Завтра вы женитесь.

— Но меня так тянет к вам, — говорит он. — Я просто хочу быть рядом с вами, Фиби. Потому что рядом с вами мне хорошо. Я чувствую, что могу быть честным. Могу быть собой. Будто я, возможно, опять понимаю, что такое жизнь. Знаю, что сказать, — наконец-то, после стольких лет, когда я понятия не имел, что, чёрт возьми, делать