Третий тост - Александр Андреевич Проханов

истина пропитывала их обоих, начальника разведки и переводчика. Хромой великан в голубой чалме сидел в вертолете, наводил машину на свадьбу, и черный взрыв, разметавший ковры и бороды, фарфоровые блюда и чашки, разметал и разрушил весь сложный, мучительный план, над которым трудился Березкин, пытавшийся замирить мятежные кишлаки Сейфуддина. Бомба разбила свадьбу, разрушила мир, и красные губы в черной смоляной бороде хохотали, влажно блестели, издавали ликующий крик.

— Пошли! — Березкин вскочил, потянул за собой Батурина.

Тусклый подземный бункер, заплеванный пол, блеклая лампочка. Пленный стоял, огромный, с бритой бугристой головой, прижимаясь к железной стене. Березкин, задыхаясь, срываясь на хрип, выкрикивал в близкое недвижное лицо. Батурин повторял тот же крик, тот же хрип:

— Ты мне сказал, что в Тора-Коталь будет свадьба Махмудхана и на свадьбу прибудет его отряд! Ты мне сказал или нет?!

Пленный молчал. Не мигая, остановившимися черно-блестящими глазами смотрел мимо, будто не слышал вопроса. Его каменное, красное, со стиснутыми губами лицо, окруженное черной бородой, было недвижным.

— Ты, подлый, вонючий баран… ты сказал, что ненавидишь муллу Акрама и поможешь нам! Наведешь вертолеты на Тора-Коталь. Ты так говорил, отвечай!!!

Пленный молчал, и лицо его каменело все больше, словно он на глазах превращался в гору. И только зрачки, не мигая, мерцали, смотрели сквозь железную стену, холодную землю, видели что-то сквозь толщу земли и металла.

— Ты обманул меня! Можешь радоваться, что обвел меня вокруг пальца! Я не раскусил твоей подлой лжи! Но я сейчас пристрелю тебя, прямо здесь, и выкину твое вонючее тело на помойку собакам! Оно никогда не увидит земли, и никто не узнает, какой ты герой! И рая, в который вы все так стремитесь, тебе тоже никогда не видать! Потому что кости уйдут не в могилу, а достанутся голодным собакам!

Березкин достал пистолет, сунул дуло в шею пленного. Но тот не моргнул, не шевельнулся, словно был из камня, и пистолетное дуло уперлось в гранит.

— Нет, я не стану тебя стрелять! Я отошлю тебя начальнику безопасности Хассану, и ты со своей хромой йогой станешь бегать так быстро, что тебя не догонит ни один олимпийский чемпион!..

И тут великан шевельнулся. Глаза его моргнули. Брови двинулись вверх. Грудь поднялась, наполнилась тяжким вздохом. Губы в бороде разомкнулись. Он издал глухой, похожий на стон звук. Голос его рокотал, возносился, наполняя железный бункер. Огромное тело стало раскачиваться, тень колыхалась, складки одежд шевелились. И сквозь рокот и гул возникало, многократно повторялось: «Аллах акбар!..»

Батурин слушал это подземное пение, чувствовал, как холод земли проникает ему в самое сердце и оно останавливается, полное холодной земли.

Днем Батурин смотрел, как в туманном от пыли воздухе крутятся винты вертолетов. Броневая колонна выруливала в душную степь, выстраивалась длинным размытым хвостом. Скрипели гусеницы танков, наматывая на себя песок. Колыхались на рытвинах ромбовидные бронетранспортеры. Батальоны собирались в поход на Мусакалу. И он ждал, когда появится «бэтээр» начальника разведки, чтобы прыгнуть на горячий борт, опуститься в чрево машины.

На бестравной, утоптанной земле крутился смерч пыли, впиваясь в землю маленькой, плотной головкой, поднимал к бесцветному небу шаткую, дымную спираль. Медленно двигался, приближался к Батурину. Тот смотрел на смерч, оцепенев, не в силах пошевелиться, видя приближение мутного вихря. Ему казалось: в кружении пыли мечется, машет руками чья-то громадная, в чалме и накидке фигура. Смерч приблизился, встал перед ним плотно и душно. Обнял его своим жаром. Выпил единым глотком всю его жизнь и силу. Осушил, обезводил, лишив сознания и воли. Промчался дальше, оставив его стоять посреди глиняной, выжженной, изрубленной гусеницами степи.

И он стоял, понимая, что мертв, что его настигла гибель. Смотрел, как в туманном небе идут вертолеты.

КАРАВАН

Бег в противогазе… Сипло дышать… Бронежилет на сердце… Липкое месиво… Стекла в жирном тумане… Каска стучит… Зловоние резины… «Упаду, сейчас упаду… Еще продержаться… О чем-нибудь светлом… Его ненавижу… Хам и дурак… Не дам ему насладиться… Продолжаю бежать… Нет, невозможно… Ненавижу тебя, ненавижу тебя, ненавижу…»

Рядовой Фролов, в противогазе, бронежилете, в тяжелых ботинках, с автоматом, рюкзаком за плечами, в котором гремели и ухали камни, бежал за сержантом Кожемяко, своим мучителем и обидчиком, видя сквозь тусклое стекло, как мелькают кроссовки сержанта, ходят на спине могучие мышцы, блестит под кепкой плотный белесый затылок. Сзади, невидимый, бежал ефрейтор Борисенков. И он, Фролов, новобранец, взятый «в клещи» двумя старослужащими, провинившийся на плацу, бежал теперь по пеклу, с разбухшим, готовым разорваться сердцем. И единственная, кипящая под черепом мысль: не упасть, не сдаться, не дать насладиться сержанту. Устоять в своей ненависти к нему.

Добежали до бани, до дощатой пыльной стены, из-под которой выходило высохшее, мыльно-белое русло. Сержант оглянулся. Лицо потное, красное, торжествующе-веселое.

— Левое плечо — вперед!.. За мной!.. Как верблюд горб тянешь!.. Легче!.. Веселей!.. А то как чмо настоящий!..

Кожемяко побежал ровным, широким скоком обратно на серый пустырь с запекшейся, ребристой колеей от прошедшего танка, к свалке с пустыми консервными банками, где сидели тощие, лохматые грифы.

На дальнем стрельбище в пустыне строчило, полыхало и ухало.

Не упасть… Пена горлом… Слезы… В желудке боль… Красное стекло… Лопнул сосуд в глазу… Красная колея… Красный сержант… «Ненавижу его… Не возьмешь, не заставишь… Был бы магазин в автомате…»

Он бежал, спотыкаясь, едва различая спину сержанта. Удерживался на грани обморока и теплового удара одной только ненавидящей мыслью. Вдруг почувствовал, как сзади тронули его за плечо. Оглянулся, свернув назад мокрую маску. Ефрейтор Борисенков приложил к губам палец. Запустил в рюкзак руку, вытащил камень, отшвырнул. Топотал сзади, доставал камни, опустошал рюкзак. И Фролов, не имея душевных сил для благодарности, черпая подошвами пыль, ухватился за последнюю, единственную управлявшую волей мысль: «Ненавижу!.. Животное!.. Умру, а тебе не сдамся!..»

Обежали помойку с бесчисленными вскрытыми консервными банками и тем же путем, танковой колеей, вернулись к бане.

— Отставить бег!.. Снять противогаз!.. — скомандовал Кожемяко. — Вот теперь