Третий тост - Александр Андреевич Проханов

по пустыне, пока не привезли несколько древовидных кустов, напоминавших сосну. Длинные, мягкие, лишенные хвойного запаха иглы. Установили в каждой казарме по «елке». Попросили у офицеров хвойный шампунь для запаха. Клеили, вырезали, раскрашивали. Опутывали проводками и лампочками. Наряжали елку. Под Новый год накупили в военторге шипучки — маленькие баночки «си-си». Устроили пир в казармах. Что откуда взялось? Казавшиеся одинаковыми, вечно озабоченными, усталые, раздраженные солдаты вдруг раскрылись каждый в своем таланте и нраве. И нрав этот был весел и добр, а талант — самый разный: то умение показывать фокусы, то песня, то пародия, то танец. Даже мучитель его, сержант Кожемяко, лихо, на одном дыхании пропел под гитару какую-то залихватскую самодеятельную песню, понравившуюся Фролову своей наивной бравадой. Но больше всего полюбился ему ефрейтор Борисенков с простодушным, доверчивым крестьянским лицом. Спел какие-то милые, смешные частушки про козлят и девчат.

Просыпаясь ночью, Фролов видел, как под тусклой лампочкой мерцает фольгой загадочное древо пустыни, превращенное в новогоднюю елку.

Теперь он лежал под маскировочной сетью, и жук-чернотелка замер, словно слушал и ловил его мысли.

Раздался негромкий рокот. Ближе, сильнее. На вершине холма показалась «таблетка». Поводила носом, словно вынюхивала. Учуяла притаившегося на склоне человека. Покатила к нему. Фролов испугался, что гусеничный транспортер наедет на него и раздавит. Но «таблетка», колыхнувшись, остановилась в нескольких метрах от укрытия. Из люка вылез комвзвода, Фролов, сбросив сетку, поднялся ему навстречу.

— Молодец, Фролов, хорошо укрылся! С верхушки тебя не видать. Только вблизи обнаружил. — Старший лейтенант оглядывал его из люка внимательно, зорко. — Ну что я тебе скажу… Думаю, ты привык, акклиматизировался. Я тобой доволен. Завтра беру тебя на досмотр караванов. Пойдешь со мной на войну!

Спрятался в люк и уехал, оставив на склоне слабый рифленый след. А Фролов стоял, онемев. Он знал — это должно было скоро случиться. Его возьмут «на войну» в пустыню. Но теперь, когда это случилось, он испытывал страх. Война была уже в нем, для него.

Вечером в ружпарке группа, куда был включен Фролов, готовилась к полету в пустыню.

Под голыми, резкими лампами на избитых, измызганных столах чистили оружие. Разбирали, смазывали маслом, двигали в стволах шомполами. Тщательно протирали ветошью. Щелкали затворами. Не дай бог, среди пыли, песка в скоротечном ближнем бою откажет оружие! Караванщики — стрелки и наездники — стреляли навскидку, без промаха.

Фролов вычистил автомат, собрал воедино простые, упругие детали. Чавкнул мягко затвором. Рядом «агээсники» складывали автоматический гранатомет: ствол, станину, прицел.

Солдаты вскрывали цинки, полные зеленоватых патронов. Сыпали их на пол. Черпали, роняли. Патроны стучали о доски, проваливались, просыпались, засеивали столы, половицы. Солдаты набивали магазины, вставляли их в брезентовые патронташи, «лифчики». Туда же, в боковые кармашки, клали ручные гранаты. Снаряженные, тяжелые «лифчики» вешали в тумбочки. Ставили рядом вычищенный, со спаренными рожками автомат.

Фролова тяготило это обилие окружавшего его оружия. Его запах, цвет, таящаяся энергия взрыва и выстрела. Облезлые стены, щербатые, залитые маслом столы, голые, обнаженные лампы и — множество металлических стволов, острых пуль, ребристых гранат, над которыми склонились сосредоточенные, упрямые лица, отражая в глазах вороненые, маслянистые отсветы.

Ему стало тяжко, захотелось умчаться прочь. Чьей-нибудь чудесной волей, чьим-нибудь спасительным волшебством перенестись из этого убогого, дикого, не для жизни созданного пространства обратно, в маленькую, милую комнату, где стол с гербарием, полки с любимыми книгами, атласы растений и бабочек, глобус — подарок деда, застекленное, в рамке перо павлина с перламутровым, чудным окошком — он, когда просыпался утром, чувствовал на себе лучистое, зелено-синее око. Захотелось умчаться в Москву, к любимым и близким, в их любящий, драгоценный мир.

Все трое — мама, папа, младший брат Петя — собрались, как бывало, в большой комнате у торшера. Петя, любитель поговорить, знаток истории и спорщик, пускается в долгий, пылкий рассказ. То ли о Смутном времени, то ли о Петровских реформах, стремится обнаружить сходство эпох минувших с эпохой нынешней. Прибегает к смелым, из собственных умозаключений сравнениям. Папа щурит глаза, тонко улыбается, время от времени вставляет короткие, остроумные замечания, опрокидывая, разрушая хитроумные построения Пети. И тот сердится, обижается, повышает голос, обвиняет отца в неприятии новизны. Мама пугается их спора. Упрекает отца в неумении слушать, в недобром сарказме, защищает своего младшего, умницу. И домашняя кошка Мурка, черно-рыжий пушистый зверь, следит за ними с дивана — вечный свидетель их бесед, разногласий, веселий.

Он представил эту вечернюю домашнюю сцену так, словно сам сидел с ними у торшера, глядя на маленькие цветные картинки, привезенные отцом из Бразилии, — карнавальные шествия, танцовщицы, исполнительницы самбы, белозубые, гибкие мулаты. Будто сам слышал их голоса, участвовал в их вечерней домашней встрече.

Но сам-то он был не с ними. Сам-то он был здесь, в этой обшарпанной комнате с лязгающим, стучащим оружием. И завтра ему — «на войну». И он может «с войны» не вернуться. И все, что суждено ему видеть в его последний вечер, это — грязные, залитые маслом столы, медные пули, поцарапанный кулак «агээсника». И как они там, под торшером, в милом, уютном доме могут говорить о чем-то постороннем, ненужном, когда у него здесь — последний вечер?

Он испытывал тоску, роптал — это они отдали его в эту жестокую жизнь. Отмахнулись от него. Посылают его завтра в пустыню.

Сидел у стола перед горстью патронов, забыв набить четвертый магазин. Недвижно, горестно смотрел на медные точки пуль.

— Ну ты что, заснул? — вырос перед ним Кожемяко. — Нерадивщина, огурец зеленый, долго будешь копаться?

Протянул руку, дернул его за ворот. Фролов испуганно отшатнулся.

— Да не мотай ты башкой!.. Патрон зашил? Патрон, говорю, похоронный зашил?.. А ну давай живо вшивай!

Под зорким, сверлящим взглядом сержанта Фролов расшатал в автоматном патроне пулю. Вынул ее. Высыпал горстку пороха. На узкой полоске бумаги написал: «Фролов Виктор Геннадиевич» — и затем воинскую часть и солдатский номер. Свернул полоску в гонкую трубочку. Всунул в патрон. Нажимая на стол, сжал горловину патрона.

Такие патроны, с именем и солдатским номером, вшивались в ворот рубахи. Не сгорали в огне. Служили для опознания убитых.