Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Машина еще не касалась земли, а борттехник раскрыл дверь и сержант Кожемяко, подхватив автомат, заслонив на мгновение открытый проем, где клубилось, ревело взлохмаченное красное облако, кинулся вниз. Взмахнул на лету рукой, загребая за собой остальных. Солдаты выпрыгивали, и Фролов, толкаемый, теснимый стволами, мешками, сильными, рвущимися вперед телами, прыгнул в секущее, с проблеском стали пространство. Побежал, пригибаясь, боясь удара плещущих лопастей, закрыв глаза от пескоструйных, обдиравших лицо вихрей. Вырвался из-под винта в жаркую пустоту и увидел разбегавшийся веер солдат. Пулеметчик метнулся ввысь, на бархан, — ствол пулемета вперед, сошки растопырены, вот-вот ударит с бедра. Гранатометчики, пригибаясь, торопились к гребню, вытаскивали на него «агээс». Радист, махая за спиной хлыстом антенны, мчался прыжками, держа перед собой автомат. И все — в разные стороны, веером, зная свое направление.

Фролов торопился, выбирая, за кем побежать. Вцепился глазами в широкую, удалявшуюся спину сержанта, и эта могучая, с тугим рюкзаком спина, быстрая работа локтей, ровное мелькание кроссовок повлекли его за собой. Не понимая, что нужно делать, забыв наставления командира, ожидая немедленный огонь и стрельбу, он машинально скрывался за этой спиной, спасался за нею, испытывая не ту недавнюю ненависть, когда бежал в противогазе, а влечение, стремление быть к ней ближе.

По плоскому песчаному склону, отпечатывая следы, вбежали на гребень. Фролов увидел — в далеком облаке пыли вторая приземлившаяся машина, бегущие от нее солдаты, а в стороне, заслоняемые этой пылью, верблюды — вытянутые зобатые головы, горбы, узловатые ноги. Погонщики спустились на землю и подняли вверх руки. Низко, на разных высотах, летали два штурмовых вертолета. Удалялись и вновь, как рыбы, проскальзывали над караваном, пронося над ним свои ракеты и пушки.

Задыхаясь, чувствуя, как утопают ноги в песке, он бежал с одной-единственной мыслью: не отстать и в момент стрельбы не остаться одному, а быть с сержантом, знающим, сильным, умелым.

Заметил на бегу, как упал на гребне пулеметчик — занял позицию, упер на сошках ствол, разбросал на песке длинные ноги. Гранатометчики, сложив «агээс», сочленив станину и ствол, направили его в сторону каравана. Радист, припав на колено, колыхал антенной. Сапер на ходу свинчивал длинный щуп, выставил его, как копье. Кожемяко, не оглядываясь, бежал к каравану, зная, что Фролов и второй автоматчик поспевают за ним.

«Вот… Сейчас… Будет бой…» — Фролов наставил автомат на недвижных зверей и на двух с поднятыми руками погонщиков.

Добежали, вломились в караван. Фролов оказался вдруг среди двух косматых верблюжьих боков с полосатыми вьюками. Две глазастые верблюжьи головы смотрели на него свысока, оттопырив губы, скаля желтые, мокрые зубы. У ближнего зверя на лоб спадала пыльная челка, перевитая ленточкой, в которой блестел разноцветный бисер.

Сержант крутанул обоих погонщиков спиной к себе. Охлопывал, ощупывал их линялые, блеклые одежды, от голых щиколоток, по шароварам, балахонам, запуская пальцы даже в чалму. Погонщики безропотно давали себя обыскивать, все так же держа руки вверх. У одного в ладони была зажата хлебная лепешка.

— Живо!.. Смотри!.. — командовал Кожемяко саперу, и тот, набежав, задыхаясь, стал тыкать острым щупом в полосатые мешки, много раз, часто, быстро. Фролов видел, как уходит щуп сквозь полосатую ткань во что-то мягкое, хрупкое. После прокола в каждую образовавшуюся дырочку забила струйка крупы.

Погонщики, чернолицые, почти как негры, худые, с красными, трахомными глазами, в разбитых башмаках, напоминавших верблюжьи копыта, смотрели отрешенно. Один продолжал есть лепешку, и зубы у него были гнилые, вяло пережевывали сухой хлеб.

Низко, с треском летали вертолеты. Отливали коричневым солнцем верблюжьи глаза. Пахло звериным потом, прелыми людскими одеждами. Торчали на горбах деревянные поперечины, драные кожаные седла, полосатые тюки с поклажей.

Караван, один из бесчисленных, древних, ходящих в горячих песках с незапамятных времен, был рядом с Фроловым. Пустыня катила на них свои душные пески, громоздила барханы, а он, с автоматом, стоял в этой красной пустыне.

— Нет ничего!.. Айда!.. Бегом!..

Сержант метнулся обратно. За ним сапер, автоматчик. Фролов задержался секунду, озирая людей и животных, и погонщик простодушно протянул ему надкушенную лепешку. Фролов замотал головой, побежал догонять сержанта назад, к вертолету, видя, как поднимаются с песка гранатометчики, разбирают «агээс», как покидает позицию пулеметчик и, пятясь, отступает с вершины бархана. Разворачивается, бежит к вертолету.

Добежали, нырнули под свист винтов. Впрыгнули по ступенькам в нутро. Задыхаясь, упали на лавки. Машина взмыла, косо пошла. Фролов разглядел в стекло близкий караван, верблюжьи головы, запрокинутые лица людей, провожавших ревущие машины.

Только тут он осознал, что караван был мирный, тянул из Пакистана поклажу зерна и крупы. И увидел, что автомат его не был снят с предохранителя. Испытал мгновенный стыд и испуг: не увидел ли кто? Но все сидели, отдыхая от бега, прижавшись к обшивке. Кожемяко стянул кроссовку, вытряхивал из нее песок.

Снова шли в горизонтальном полете, отбрасывая в пески скользящую тень. Появлялись и исчезали длиннохвостые «двадцатьчетверки». Возникал краснозвездный, пятнистый Ми-8. Фролов, взволнованный, бодрый, зоркий, смотрел на пески. Его первая встреча с пустыней прошла без боя, но теперь он знает, каков караван, как проводят досмотр, как выглядят погонщики и верблюды, и все это не страшно, понятно.

Он испытывал вину перед чернолицыми, бедно одетыми людьми, совершавшими изнурительный путь по пескам, на которых сверху плюхнулись ревущие стальные чудища, набросились до зубов вооруженные люди, остановили их, насильно обыскали, а те наивно и простодушно отдавали все, что имели, — черствую, сухую лепешку.

Но сильнее вины было новое, удивительное чувство: он, ловкий, смелый, опытный воин, вместе с другими, такими же, провел операцию в жарких красных песках, в безводной азиатской пустыне. В это время где-то в Москве его сверстники, его родные и близкие живут обычной, будничной жизнью, среди привычных площадей и бульваров, катят в метро и троллейбусах, стоят в очередях, сидят в институтах на лекциях, а он, солдат, в тяжелой амуниции, с тяжелым, метко бьющим автоматом, только что бежал по пескам, и пахнущие потом жаркие, пыльные животные пялили на него свои лилово-коричневые выпуклые глаза.

Сознание своей силы, общности с другими, принявшими его в свое братство, было упоительно.

— Там Пакистан! — толкнул его в бок радист, указывая пальцем на рыже-синие,