Третий тост - Александр Андреевич Проханов

— Давай набивай магазин! А патрон зашей, понял? Проверю! — И пошел вдоль столов, высокий, ладный, покрикивая, похлопывая солдат по спинам.

До отбоя оставались минуты. Ребята толпились в казарме. Трещала печка. Запах дыма глушил, отбивал устойчивый дух казармы — пота, одежды, гуталина, хлорки и чего-то еще, дурманного, исходящего от саманных потресканных стен.

Фролов стоял у казармы, глядя на темное звездное небо. Низкий, тонкий, как обрезанный ноготок, сверкал над степью полумесяц. Поодаль, под лампочкой, стоял комвзвода с другим офицером — замполитом. Оба высокие, длинноногие, как на ходулях. Курили, тихо посмеивались.

— Вызывает сейчас разведчик, доводит разведданные. Говорит — идет до сотни верблюдов. Оружие, наркотики… «Замочите — будет чем отчитаться!» — посмеивался замполит. — А я молчу, думаю: «Ну ты, сказочник! Знаем твою „сотню верблюдов“!»

— Точно сказочник! — вторил ему комвзвода. — Если он тебе нарежет квадрат, лучше туда не лезь — пусто! Лети в противоположную сторону; может, чего и замочишь!

Они разом кинули сигареты, затоптали и ушли в темноту.

Фролов удивлялся их беззаботному смеху, их безразличию к завтрашнему рейду. Разве можно быть столь равнодушным к этим разноцветным, высоким звездам, к этому блестящему небесному серпику, к остывшему ночному воздуху, которым так сладко дышать?

Он вернулся в казарму. У печки на табуретке сидел Кожемяко. Бренча на гитаре, пел бесшабашно, лихо, закатывая глаза, потряхивая головой, накрывая струны огромной ладонью. Словно ловил в нее умолкавший звук и снова теребил, дразнил, выпускал на свободу:

Фролов, мгновение назад помышлявший о смерти, вдруг остро почувствовал, как неприятен, отвратителен ему Кожемяко. Весь, со своим сильным, тупым, предназначенным для силового воздействия телом. С покатым лбом и выпуклыми надбровными дугами, под которыми то открывались, то закрывались влажные воловьи глаза. И как фальшиво, с хрипотцой, с надоевшими интонациями поет он свою абракадабру! И все, из чего тот состоял: плоть, звук, запах, тупая жестокость, властолюбие, лукавство, — все было отвратительно. Собранное воедино, обнаруживало прямую противоположность тому, что привык любить и ценить в человеке Фролов.

Не душманов ненавидел Фролов, неведомых ему и злокозненных, не «духов», вездесущих, наполнявших пустыню, грозивших завтра его пристрелить. А Кожемяко, своего соотечественника, от которого натерпелся таких унижений и страданий, что желал ему гибели.

Он вшивал себе в ворот гильзу, как вшивают ампулу с ядом. Как вшивают смерть.

«Кощей Бессмертный! — усмехнулся он, втыкая иглу. — Вот она где, твоя смерть!»

Армия, призыв, учеба, месяц здесь, в афганской степи, — все это было для него как буран нежданный, вырвавший его из родного уклада, из жизни, в которой возрос, которую знал и любил, где открывал для себя удивительные, чудесные новшества, интересную работу и научное открытие, которое совершит непременно, где таилось для него светлое, приближающееся чудо — женственность, загадочная красота, готовая вот-вот проявиться в дружбе, в любви.

После школы он не попал в университет на биофак. Срезался нежданно на главном предмете — на биологии. И вот — этот вихрь и буран, метнувший его в оранжевое пекло пустыни.

Неужели все напрасно, все зря? И завтра его, милого, доброго, любимца одноклассников и родных, подававшего надежды своими познаниями в ботанике и зоологии, желавшего посвятить себя изучению жизни, происхождению живого, — его завтра убьют?

— Ну что, подшил? Носи, домой привезешь на память. — Борисенков словно угадал его состояние. — На-ка, подсластись! — протянул ему купленную в военторге конфету — розовый, в прозрачной обертке леденец.

Ночью Фролов проснулся от слабого прикосновения. Словно кто-то тронул его за плечо. Приподнялся — никого не было. Тускло в дверях горела одинокая лампочка. Под нею дремал дневальный. На двухъярусных койках спали солдаты — кто на спине с открытым, громко дышащим ртом, кто уткнувшись с головой в одеяло. Сумрачная казарма с догорающей печкой была наполнена солдатскими сновидениями, колыхавшими мрак.

Он поднялся и, накинув рубаху, сунул в ботинки босые ноги, проскользнул мимо дневального наружу. Холодный, чистый ветер охватил его. Глаза, освобождаясь от сна, широко раскрылись, и, казалось, в них необъятно ворвались звезды. Вспыхнули, заняли свое место на сверкающем ночном небосклоне.

Он стоял, привыкая к холоду, к блеску небес. Его глаза начинали улавливать прозрачное, едва заметное сияние, то ли исходившее от темной земли к небесам, то ли ниспадавшее от звезд к волнистой близкой пустыне. В воздухе слабо колыхались, двигались прозрачные лопасти света, розоватые, нежно-зеленые, словно колебались прозрачные одеяния, бесплотные духи летели в ночных небесах.

Это были духи пустыни. Они излетали из остывших барханов, тянулись ввысь, реяли, уносились от земли в мироздание.

Он чувствовал, как нарастает восторг, ликование. Он был свидетелем чуда. Чуда пустыни, выпускающей в небеса своих духов.

Небо было живое, в разноцветном сиянии жизни. Эта жизнь, пронизывая мироздание, была тем дыханием, что сотворило его. Живое, сотворенное, оно несло в себе бесконечное, безымянное, наполняющее мир дыхание, которое было всегда изначально. И все, что существует, и все, что исчезло и было и что еще народится, — все связано с этим дыханием. И нет, и не может быть смерти, а есть только вечное творение, вечное пребывание в этом бескрайнем дышащем мире.

Его недавние тоска и страхи исчезли. Он не боялся смерти. Не верил в смерть. Чувствовал ее как краткое заблуждение, затмение; его дух прозрел, и он видел разноцветное сияние мира, бесконечное зарево жизни. Любил, благословлял, верил в свое бессмертие.

Вернулся в казарму и прошел мимо сидящего, клюющего носом дневального. Лег под одеяло, и последняя мысль перед тем, как уснуть: «Люблю!.. Никогда не умру!»

Утром на взлетной площадке, где готовились две вертолетные пары, их выстроил командир. Расхаживал вдоль строя, внимательно, зорко осматривал амуницию, оружие, плотную, стянутую у щиколоток форму