Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Он смотрел на горы, изумляясь, куда занесла его судьба. Маменькин сынок, любимец бабки и деда, летит сейчас в боевом вертолете к далеким пакистанским горам над красной пустыней Регистан.

Он смотрел на пески, на багровые сланцы, на тусклые, пепельные предгорья, казалось, подернутые синим, прозрачным пламенем, и ему чудилось — он пролетает над маткой мира, над горнилом, где издревле рождались, обжигались, выпускались на поверхность земли племена и народы. Разбредались из этой пустыни во все стороны света, создавали царства, возводили города и святилища. И он, Фролов, как ангел небесный, пролетает над этим горнилом, опаляемый синеватым огнем.

Он почувствовал крен вертолета. Тут же сквозь дверь кабины долетела пулеметная очередь, сквознячок пороховой гари. Машина, кренясь, устремилась вниз, и Фролов, с вернувшимся чувством страха, тревоги, но и с нетерпением, азартом, в ожидании острых, волнующих впечатлений, прижался к иллюминатору. Сильно скосив глаза, увидел под днищем машины караван. Десяток верблюдов, вытянутых вереницей, казался черным, зачехленным в темные попоны, а одежды погонщиков белоснежно сверкали. Передний верблюд отделялся от каравана, начинал убегать в сторону. Белая чалма погонщика блестела, как осколок льда.

Они сели резко, быстро. Винты возгоняли ввысь мутный, грязный смерч пыли, забрасывали в открытую дверь струи песка. Фролов, оказавшись у дверей, набрал полную грудь воздуха, закрыл глаза, кинулся, как в омут. Ударился о песок, упал, слыша над головой рев лопастей. Увидел сержанта, гневного, оскаленного. Беззвучно сквернословя, Кожемяко дернул его за плечо, поднимая, метнулся вперед, и Фролов, огорченный оплошностью, испытывая вернувшуюся неприязнь к сержанту, побежал вслед за ним, обгоняемый другими солдатами, дальше от пыли и рева, по плотному, спрессованному песку, разлетавшемуся под подошвами на мелкие пластины.

Караван стоял впереди, рельефно чернея на желтой гряде. Погонщики спешились, подняли руки… Второй вертолет, опустившись, гнал к небесам мутную башню праха. И из этой башни сыпались, выбегали солдаты. В небе над караваном метались, пересекали курсы две «двадцатьчетверки», скользкие, хищные, как щуки.

Фролов бежал, переведя предохранитель на «очередь», упорно глядя исподлобья в спину сержанта, успевая заметить, как падают, занимая позицию, пулеметчики и «агээсники». Одежды караванщиков, бело-голубые, сверкали, приближались. И он хотел побыстрее их достичь, оказаться среди пестрых вьюков и глазастых животных, смуглых бородатых людей. Ощутить жаркую загадочную жизнь каравана.

Увидел — от каравана с шипением метнулась огненная струя, ударилась о песок, подскочила и, оставляя клочья огня, рикошетя, пролетела к вертолету, взорвалась в стороне, грохнув копотным, жирным пламенем. Вслед за ней ударили очереди. Караванщиков, мгновение назад стоявших с поднятыми руками, не было видно. Оттуда, где они только что были, колотило, бухало. Пули близко просвистели над головой Фролова.

— Ложись! — крикнул сержант, падая на бархан, переворачиваясь, прокатываясь в вихре песка.

Фролов продолжал бежать, огибая рухнувшего сержанта, навстречу каравану, застывшим верблюдам, белым, лежащим на песке погонщикам, стрелявшим из автоматов.

— Ложись! — крикнул ему вслед Кожемяко, и Фролов, настигнутый его грозным окриком, понимая случившееся, упал, повторяя в кувырке движения сержанта. Мешок с сухпайком больно ударил в спину. Пластины песка, оторвавшись от коросты бархана, резанули по лицу, заскрипели кварцем на зубах.

Снова от каравана полетела граната — мерцающая, дымная голова. Ухнула вблизи вертолета. Караванщики вскакивали, гнали верблюдов, оборачивались, отстреливались. Им в ответ ударил с гребня пулемет. Следом второй, невидимый, там, где пылил другой вертолет.

Фролов, упав, наглотавшись песка, видел, как летят в разные стороны трассы. Слышал, как бьет сзади, над его головой, автомат Кожемяко. Сам пытался стрелять куда-то в пыль, в солнце, в скопление мерцающих точек. И не страх, не растерянность, а изумление: «Вот оно!.. Так просто!.. Я убиваю!.. Меня!.. Здесь, на свету, на солнце!..»

Караван удалялся. Бежали в пыли длинноногие верблюды. Колыхались на их спинах погонщики в белых одеждах. Оглядывались, отстреливались. И Фролов, забывая сменить пустой магазин, думал мимолетно: «Не страшно!.. На солнце!.. Я убиваю!.. Меня…»

Он сменил магазин, ожидая приказа бежать.

«Двадцатьчетверка» возникла в блеске кабины. Плоско, низко пошла вослед каравану, соскальзывая, как на лыжах, в слюдяных сверканиях и вихрях. От нее протянулись вперед черные, косматые гривы. Догнали караван. Поддели его огромной совковой лопатой. Отодрали от земли, окутывая дымом и грохотом. Взрывы мерцали, лопались среди бегущих верблюдов, расталкивая их и расшвыривая. Животные падали, пропадали в дыму, а у тех, что бежали, на горбах поднимались белые факелы. Верблюды ревели, сгорали, мчались очумело в пустыню. Их поклажа взрывалась, проламывала им хребты, и они рушились, растерзанные, превращенные в груду костей, мяса и крови.

Вторая машина, подобно первой, пошла скользить, продлевая свое движение косматыми остриями ракет, дотягивая их до каравана, взрывая бархан, соскребая, сдирая остатки жизни. И там, где бежали верблюды, отстреливались погонщики, — там вспыхивали космы огня, взвивались горящие клочья, осыпались в пустыню.

Фролов в ужасе, вытянув шею, смотрел на истребление каравана. Мутные, жирные дымы поднимались в небо, словно верблюды испарялись, превращались в горбатые, косматые клубы, продолжали бежать. И из этих бегущих клубов вырвался вдруг живой, неубитый верблюд. С ревом, обезумев, побежал на Фролова, отворачивая голову, скаля зубы, вышвыривая вперед толстопалые ноги. Из-за спины долго, длинно ударил автомат Кожемяко. Зверь рухнул на передние колени, пропорол песок, заваливаясь, брыкая ногами, поднимая длинную шею.

Там, где был караван, на рыжих песках чернело и тлело. Там продолжало чадить, мелко трещало и хлопало — взрывались попавшие в пламя патроны.

Все было кончено. Летел дым из костровища.

— Вперед! — приказал Кожемяко, вскакивая. — Досмотрим!.. Быстро за мной!..

Побежал, держа автомат, сначала к ближнему, застреленному им верблюду, а затем, оглядываясь на бегу, дальше. Фролов его догонял, боясь дышать, боясь глотнуть смрадный, пахнущий палеными шкурами, горелыми костями дым.

Ближний верблюд лежал, вытянув пробитую шею. Из раскрытого зева вздувался липкий пузырь слюны и крови.

Фролов отшатнулся от животного. Обогнул его. Побежал по его следам, боясь наступить на круглые отпечатки, оставленные им.

Натолкнулся на другого верблюда. Куча шерсти, белых костей, горы красного, парного мяса, расшвырянные комья кишок, черная, липкая печень. Кровь впитывалась в песок, на глазах высыхала.

Фролов ужаснулся, наступив на липкую жижу, шарахнулся.