Третий тост - Александр Андреевич Проханов

крепи, набили нутро наждачной, изъедающей пылью. День назад, проводив колонну, «бэтээр» вернулся на заставу. Окутанный дымом и паром, он с хрипом едва вкатился в ворота и заглох, издавая нестихающий металлический стон. Ротный, усталый, обсыпанный белой пудрой дороги, подошел, ударил ботинком в скат:

— Оттанцевался!.. Говорил тебе, Яковлев, не тяни до последнего! А ты все его соплями перематываешь!.. Взял бы я его, доходягу, перегнал в Союз да провез на тросе по Красной площади, чтоб люди знали, как мы тут «на курорте живем»!.. Завтра погонишь в ремроту — понял, Яковлев?

— Так точно! — отозвался стоящий в люке водитель, чье потное лицо под танковым шлемом было в брызгах бензина и масла, а в руках болтался обрывок сгоревшего шланга.

Теперь «бэтээр» стоял на дворе заставы под жарким афганским осенним солнцем, дожидаясь, когда пойдет по дороге колонна, чтобы пристроиться к ней, войти в череду тяжелых, наполненных боеприпасами грузовиков и под прикрытием других «бэтээров» добраться до полка, до ремроты, встать на ремонт. Жалюзи двигателей были открыты. В корме, голый по пояс, водитель Яковлев рылся в моторах. Покрикивал на помогавшего ему пулеметчика Сретенского.

— Давай ключ на восемь!.. Да не этот!.. Вот уж действительно «божья коровка, полети на небо»! — сверкнул он на помощника рассерженными глазами.

Его окрик обидел пулеметчика. Растерянно, торопливо тот загремел ключами, выбрал из грязной груды нужный инструмент, передал водителю. И Яковлев, заметив огорчение Сретенского, пожалел его и уже мягче сказал:

— Ты давай смотри, учись! Встанем на ремонт — все руками вот этими перебирать придется. — И не удержался, съязвил: — Это тебе не кадилом махать!

Пулеметчик Сретенский, которого Яковлев в раздражении назвал «божьей коровкой» и в насмешку упомянул о кадиле, был сыном священника. Солдаты, узнав об этом, трунили над ним, называли «попенком», «кадилом». Он обижался, мучился. Недавно с пополнением он прибыл на заставу, ни разу не был в бою. Лишь дважды сходил на сопровождение колонн. Теперь ему предстояло отправиться в ремроту и встать на унылый долгий ремонт.

Механик-водитель, ловкий, чумазый, белесый, с яркими синими глазами, совал в мотор неотмывающиеся черные руки, иссеченные, исцарапанные, в рубцах и ожогах, будто этими руками он обхватил и ощупал все окрестные островерхие горы, ребристые скалы, темные камнепады, растаскивал ими ворохи сцепившихся, горящих машин, сталкивал с трассы раскаленные стальные коробки, окунал в пылающие реки бензина, — такими были руки водителя, касавшиеся изношенного мотора в надежде вернуть машине способность работать и двигаться. Яковлев был деревенский, водил комбайн и трактор. Здесь, на заставе, он был отменным водителем. Как мог, берег «бэтээр», доставшийся ему от предшественника. И теперь был рад, что измученной, полумертвой машине предстоял отдых, ремонт. Во время ремонта, не торопясь, он сменит изношенные детали. Запаяет трубки радиатора. Поставит новый бензонасос. Наладит крупнокалиберный пулемет. Обновит проводку и патрубки. Разживется крепкими скатами. Из пульверизатора окрасит в зеленое лысые, линялые бортовины. Наложив трафарет на башню, выведет аккуратную белую цифру 48, а на крышке люка любовно и бережно обновит полустертую надпись «Ветлуга» — место, откуда был родом.

Он работал, чувствуя, как солнце жарит спину, как пахнет железом и топливом двигатель, как за спиной, желая услужить и боясь ошибиться, топчется новобранец. И, жалея его, раскаиваясь за недавнюю насмешку, Яковлев обернулся к Сретенскому:

— У нас раньше тоже через реку церковь стояла и поповский дом. Липы остались и сирень. Мы под сиренью копались, синие черепки находили, с золотой каемкой. Видно, у попа чашки были синие, с золотой каемкой.

— Попом нехорошо называть, лучше — священником, — тихо, просительно сказал Сретенский.

— Ну, у священника! — охотно согласился водитель. Медленно, лениво двигая начищенными ботинками, неся на каждом маленькое глянцевитое солнце, к ним подошел сержант Чернов. Гладко выбритый, с причесанными волосами. Лычки на погонах нарядно желтели. Пряжка сочно блестела. К смуглой крепкой шее прилегал белоснежный подворотничок. На пыльной, прокопченной заставе, сложенной из каменных глыб, с растресканной саманной казармой, впитавшей нагар и смрад от множества проходивших колонн, среди замызганных, кое-как одетых солдат Чернов казался щеголем. Сверкал эмалью значков, латунью пуговиц, свежим, красивым лицом. Он и несколько других старослужащих готовились к «дембелю», к отправке в Союз. Редко ходили на сопровождение. Оставались на заставе. Собирались домой: начесали пышным, кудрявым ворсом шинели, разгладили «парадку», уложили в купленные одинаково черные кейсы джинсовые брюки и цветастые шелковые платочки — подарки матерям. Ждали приказа, чтобы погрузиться в попутную машину и покинуть навсегда эту малую каменную крепость с амбразурами, шлагбаумом, минометом на крыше, руганью и криком солдат, с опостылевшей тушенкой и кашей, с непрерывным гулом военных колонн, — спускались по ущелью в долину, попадали в засады и пробки, с грохотом, боем протыкали тромбы, оставляя на обочинах горящие остовы.

Теперь Чернов томился праздностью, искал случая поразвлечься.

— Ну ты, божий одуванчик! — вяло прицепился он к Сретенскому. — Я тебе как сказал тумбочку у койки поставить? Лева от права отличить не умеешь? Места тебе не хватает? Боишься лоб расшибить в молитве? Давай шлепай в казарму! Передвинь, как сказали! — Сержант, возбуждая себя, дернул за локоть Сретенского. Ключ, который держал новобранец, выпал, зазвенел по броне.

— Ну что привязался! — Яковлев недовольно обернулся к Чернову. Его синие глаза под выгоревшей панамой сердито потемнели. — Видишь, работаем! Дай дело сделать!

— Его подорвать да бросить — вот и все дело! — Сержант длинно сплюнул на запыленную броню «бэтээра». — Давай, кадило, шлепай, тумбочку двигай! — подталкивал он Сретенского.

— А я тебе сказал — проходи, не лезь под горячую руку! — Яковлев зло задвигал желваками. Мускулы на его голой груди крепко, упруго набухли. — Черный ты, и есть черный!

— Что-о? — Сержант вытянул губы трубочкой, приблизил свое чистое, со смуглым румянцем лицо к чумазому, облупившемуся лицу водителя. — В репу хочешь?

— Не шкалься. В репу и получишь, — не отодвигаясь, стискивая грязные кулаки, ответил Яковлев.

Они не любили друг друга. Оба были старослужащими. Яковлев, на полгода моложе, не мог забыть и простить Чернову давнишнюю, в первый месяц, обиду — напрасную брань и пинок.

— Ладно, скажи спасибо ротному, что тебя отсылает. А то бы потолковали, — сказал Чернов, отступаясь.

— Скажи спасибо папе с мамой,